– Чей ты, малыш? – спросила она, вглядываясь в знакомые черты.
– Я твой, – ответил мальчик – твой сын. Пойдем домой, мама.
Ночной снегопад создал проблему для всего города. Снегоуборочные машины приводили в порядок дороги, мешая движению и создавая многокилометровые пробки.
Снежные завалы у тротуаров выросли высотой с небольшие горы, и пассажиры городского транспорта, напоминая альпинистов, карабкались на вершины и скатывались вниз к гостеприимно распахнутым в сугробы дверям автобусов. Давид и герр Миллер двигались черепашьим шагом, Отто смотрел в окно автомобиля с непередаваемым выражением лица немца, впервые попавшего в Сибирь. Ну, Сибирь, не Сибирь, а все же север. Русский север. Давид пытался настроиться на позитивный лад, не воспринимая задержку в дороге как знамение того, что день будет напоминать вчерашний, самый тяжелый день в его жизни. Самый страшный уже был – день, когда погибла Лада. Самый тяжелый – день, когда пришлось докладывать дяде, что Тина домой не вернулась, не звонила и весточки не подала. Бернс раскачивался из стороны в сторону и приговаривал, перемежая жалостные стоны с гневными выкриками:
– Ай-яй, сгубила, сгубила меня проклятая девка! И с кем спуталась! Как я Арташезу в глаза посмотрю? Что скажу? Знал же, что нельзя шлюхе в приличный дом!
Дурак, ой какой дурак!
Давид ничего не говорил, не лез с утешениями и лишь успевал накапывать успокоительное.
– Где же она, золотко, Тиночка? А вдруг надругались над ней? Бог его знает, Арташезова сынка, столько лет прожил у инородцев, может извращенец какой? И лежит она сейчас… – Бернс, видимо, представил, как она лежит, но картинка получилась особая, и он вскипел снова. – Сучка! Пусть бы подохла! Сгубила. Сгуу-бии-лаа…
Оглянувшись на притихшего немца, Давид вернулся мыслями к Тине. Пропала, ни пены, ни пузыря, как сквозь землю провалилась! А ведь они напарники, больше того – друзья, разве с друзьями так поступают? Единственное положительное в этом раскладе было то, что Давиду не приходилось врать дяде, он действительно ничего не знает. Сегодня Роман Израилевич пустил в бой тяжелую артиллерию, съемки должны продолжаться несмотря ни на что! Давиду и герру Миллеру было приказано направиться на киностудию, и арендовать павильон для батальной сцены, на двенадцать назначен очередной кастинг, продолжаются поиски дублерши Тины, и надо всем этим чертов снегопад!
– Der Winter… – обреченно выдохнул герр Миллер.
– Зима, – подтвердил Давид, обрадованный возможностью разговорить молчаливого немца, – а какая в Германии зима, герр Миллер?
– О, der deutsche Winter есть прекрасни, мякий-мякий, снек пушисти, от крыльцо Лотта чистит снек лопаткой, – мечтательно проговорил герр Отто.
– В Россию зима всегда приходит неожиданно. Немного поахаем, руками разведем, вроде "ну надо же", а потом уж за лопатки. Ничего, кончится снегопад, и все придет в норму, – пообещал Давид и подмигнул герру Миллеру.
Немец с интересом взглянул на Давида и высказался:
– Ви ошень менялись молодой шеловек. Зрослый. Есть фрау?
– Нет, фрау нет, – отрицательно мотнул головой юноша.
– Есть короший deutsche фрау, здорови.
– В смысле здоровый? Не больной?
– Здорови, смыслу красиви, – Миллер показал растопыренными пальцами на область груди и меленько засмеялся. Давид поддержал немца, даже спародировал его жест, Миллер остался доволен.
Ну, наконец-то, кое-как добрались до киностудии. В павильоне царила необычная для этого времени тишина – ах, да, снегопад. Бог весть, когда съедутся актеры, и вся съемочная тусовка. День пропал, опять получим нагоняй от Бернса… Давид и Отто отправились в буфет, к их удивлению он работал, и буфетчица приветливо улыбнулась им. Что-то неправильное в нашем бизнесе, подумал Давид, раз народ не стремится на работу, или престиж или оплата, другого не дано.
– Блэк рашен, – неожиданно вместо кофе заказал Давид, подумал, что это заразно, но все же предложил немцу, – выпейте Отто, отогреемся.
Немец было запротестовал, но слова Давида показались ему разумными. Отогреться.
Надо спасаться. Выживать.
– Налывай, – по-русски ответил Миллер, и, сняв с головы фрицевскую шапку, ухарски пристроил ее на стойку бара.
– Герр Миллер, да вы обрусели, – хохотнул Давид, и буфетчица заколыхала необъемными грудями, давясь от смеха.
– Дорогуша, – фамильярничал Давид, подражая Клюкину, – тарелочку салями присовокупите. Буфетчица, словно актриса, исполняющая роль родной матери, накрыла стол, тут и Блэк Рашен, и салями, и орешки, и маринованные гуркен для Отто. Утро, несмотря на начало, пообещало вдруг быть добрым. В буфет заскочил Федерико, удивленно вскинул брови, увидав пьющего с утра немца, но тут же влился в коллектив, заказав за свой счет следующую выпивку и гору закуски. А что делать?
