– И вот что пришло в мою ничтожную голову, – объявил он с торжественной неторопливостью, которая контрастировала с его возбужденными движениями. – Жуткий зуд разобраться в загадке, которая не имеет никакого смысла. Заткнись, мать твою! – Подобрав губную гармонику, он издал длинный трубный звук, чтобы подчеркнуть свои слова. Затем, глядя на Сэма Бакстера, повернулся спиной ко мне. – Итак, к делу. Первый вопрос…
– Да, но послушай, Старик, – вмешался Бакстер, – я уже задал вопрос, и инспектор собрался ответить на него. Когда его убили?
– Он погиб между половиной десятого и половиной одиннадцатого.
– Вы имеете в виду вечер? – с какой-то гнусной надеждой спросил Бакстер.
– Я имею в виду вечер.
Возникла пауза. Бакстер сел. Я не торопился задавать им вопросы, поскольку то, что они будут говорить без понуждения, по своей воле, может быть куда интереснее. Молодой Джерри Уэйд, которого тут звали Старик, похоже, понял это; чувствовалось, что под покровом показного добродушия он обеспокоен не менее Холмса. Ясно уловив ситуацию, он тихонько водил гармоникой по губам, и по выражению его глаз я видел, что у него растет и формируется какая-то идея.
– Инспектор, – резко бросил он, – что это за Пендерел и как он выглядит?
– Мы не знаем, кем он был. При нем нет никаких бумаг или документов, разве что пара визитных карточек. В сущности, в карманах у него ничего не оказалось, кроме газетной вырезки с информацией о мисс Уэйд…
– Черт! – вырвалось у мисс Кирктон.
Бакстер сурово уставился на меня.
– Значит, вот откуда дует ветер? – осведомился он хрипловатым баритоном, но так вежливо, что его голос можно было бы назвать дипломатическим. Он забавно контрастировал с ленточкой от шоколадной коробки, приколотой к его рубашке. – Прошу прощения, инспектор. Продолжайте.
– Что же до его описания, то он примерно шести футов роста, у него округлое лицо, нос с горбинкой, смуглая кожа, черные волосы и усы. Кому-нибудь из вас это что-то говорит?
По крайней мере, для троих мужчин это ровно ничего не значило; во всяком случае, мне так показалось. Горящий взгляд Уэйда потускнел, и он моргнул. Но мои следующие слова принесли результат.
– И когда я увидел его лежащим с кинжалом в груди, – продолжил я, – на нем были фальшивые черные бакенбарды…
Уэйд так и подскочил.
– Черные бакенбарды! – заорал он. – Вы сказали – черные бакенбарды?
– Да. А вы предполагали, – сказал я, – что они должны были быть светлыми, не так ли?
Мой собеседник спохватился.
– Мой дорогой инспектор, – с какой-то старомодной улыбкой проворковал он, – торжественно заверяю вас, что не имею ничего общего с бакенбардами. Я о них даже не думаю. И никогда не думал. Но вы так выразительно подчеркнули слово «черные», что я уже увидел, как все мы отправляемся на виселицу, ибо это слово было полно какого-то зловещего смысла. – У этого маленького гоблина воображения было больше, чем у всех остальных; я подумал, что при желании он может быть непревзойденным лжецом. – Труп с накладными бакенбардами! Там было что-то еще?
– В данный момент давайте немного поговорим о бакенбардах, – предложил я; настало время и мне перейти в наступление. – Вся эта история кошмарно запутана, и мы должны найти в ней какой-то смысл… Например, мистер Холмс, в первой комнате у вас висит – кажется, над комодом – снимок некоего человека в плаще и со светлыми бакенбардами. Видно, что это фотография любительского спектакля. Кто на ней изображен?
Холмс открыл было рот, замялся и молча обвел глазами комнату. Ответил Джерри Уэйд.
– Ах, это? – рассеянно переспросил он. – Это я.
– Вы совершенно правы, – продолжил Уэйд. – Снято на репетиции драматического кружка Оксфордского университета. Я в своей знаменитой роли короля Лира. Кажется, вас это не удивляет? Внимательно вглядитесь в сухие черты моего лица, и все станет ясно. Говорят, я с каждым днем молодею… Почему вас это заинтересовало? Вам же не нужны любые бакенбарды, не так ли?
– Вот что я сделаю. Давайте будем играть честно, – предложил я. – Я расскажу вам все, что удалось выяснить, а вы мне окажете любую помощь, на которую способны. – Я оглядел собравшихся; при упоминании о черных бакенбардах лицо Гарриет Кирктон стало таким же бесстрастным, как и у остальных. Даже Холмс расстался с выражением вежливого пренебрежения и просто смотрел на меня. – История, видите ли, настолько дикая и запутанная, что у кого-то должно быть разумное объяснение ее, пусть даже совершенно несообразное.
