Я несколько раз приезжал к Дайксу по вечерам и однажды совершил глупый и необдуманный поступок, хотя в ту пору он казался мне несущественным. Нет, я ошибаюсь — это случилось не у него дома, а у нас в офисе в конце рабочего дня. Я вынул из подшивки заявление Дайкса об уходе с работы, написанное им за несколько месяцев до случившегося, и положил себе на стол. Я спросил у него без какой-либо на то причины, насколько мне помнится, не из шекспировской ли строки взято название романа «Не надейтесь…»? Нет, ответил он, это взято из третьей строфы 145 Псалма, и на уголке его заявления с просьбой об увольнении я написал: «Пс. 145—3»
Зазвонил телефон, но я взял трубку, лишь дочитав эти строки до конца. Звонил Луис Кастин. Голос его звучал бодро — значит, ночь он провел спокойно. Ему хотелось поговорить с Вульфом.
— Только после одиннадцати, — ответил я.
— А вам можно передать? — довольно резко спросил он.
— Конечно, я ведь здесь живу.
— Мои компаньоны и я держим совет, поэтому я говорю не только от своего имени, но и по их просьбе. Я у себя в офисе. Передайте Вульфу, что я хотел бы как можно скорее с ним повидаться. Передайте ему, что самоубийство нашего старшего компаньона нанесло нам непоправимый удар и если будет установлено, что Вульф намеренно и предумышленно вынудил его совершить этот акт, то мы постараемся, чтобы он понес за это ответственность. Можете ему это передать?
— Это крайне испортит ему настроение на сегодняшний день.
— Надеюсь, ему придется пребывать в крайне испорченном настроении весь остаток его дней.
Послышались частые гудки. Я хотел было возобновить чтение письма, но по размышлении решил пока его отложить и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею. Вульф ответил. Я передал ему разговор с Кастином.
— Фу! — буркнул он и повесил трубку. Я снова принялся за письмо Корригана.
«Я был убежден, что ничто мне не грозит, но тем не менее никак не мог прийти в себя. И в конце декабря меня ожидал неприятный сюрприз, доказывающий всю неустойчивость моего положения. В один прекрасный день ко мне в кабинет явился Дайкс и потребовал увеличить ему жалованье на пятьдесят процентов. Он надеялся солидно заработать на продаже романа, сказал он, а поскольку ему пришлось отказаться от такого источника доходов, он считает, что имеет право на значительное повышение жалованья. Я сразу понял то, что следовало понять гораздо раньше, многие годы, если не всю жизнь, мне суждено быть объектом шантажа, и что его требования будут расти по мере роста его желаний. Меня буквально охватил страх, но я сумел скрыть это от него, сказав, что о подобном увеличении жалованья я обязан поставить в известность своих компаньонов, и попросил его зайти ко мне домой на следующий вечер, в субботу 30 декабря, чтобы поговорить об этом деле.
К тому часу, когда он должен был прийти, я уже принял решение его убить. Сделать это оказалось на удивление нетрудно, ибо он никак не подозревал меня в подобном намерении и не был настороже. Когда он устроился в кресле, я под каким-то незначительным предлогом очутился у него за спиной и, схватив тяжелое пресс-папье, нанес ему удар по голове. Он беззвучно осел, и я ударил его второй раз. В течение четырех часов, пока я ждал, чтобы темные улицы окончательно опустели, мне пришлось нанести ему еще три удара. Тем временем я сходил за своей машиной и припарковал ее прямо у подъезда. Когда пришла пора, я, никем не замеченный снес его вниз, втащил в машину, поехал в северную часть города к причалу на Ист-ривер в районе Девяностых улиц и там сбросил труп в воду. Должно быть, я не был таким спокойным и хладнокровным, каким показался себе, ибо надеялся, что он умер. И когда через два дня я прочел в газете о том, что обнаружен труп человека, утонувшего в реке, я понял, что, когда сбросил его с причала, он был просто оглушен и еще жив.
Было два часа ночи, но мне предстояло сделать еще кое-что. Я поехал на Салливан-стрит, где вошел в квартиру Дайкса, открыв ее ключом, который взял у него из кармана. Голыми руками квартиру можно было бы обыскать за час, но в перчатках у меня на это ушло целых три часа. Я нашел всего три документа, которые стоили потраченного времени. Два из них оказались расписками Рейчел Эйбрамс в получении денег от Бэйрда Арчера за перепечатку рукописи, а третьим было письмо, адресованное Бэйрду Арчеру до востребования в почтовое отделение на Клинтон Стейшн и написанное на бланке издательства «Шолл энд Ханна» за подписью Джоан Уэлман. Я сказал, что обыскал квартиру тщательнейшим образом, но на полках стояло множество книг, и у меня, даже если бы я счел это необходимым, все равно не хватило бы времени перелистывать каждую. Поступи я так, я бы нашел листок со списком имен, из которых Дайксу приглянулось имя «Бэйрд Арчер», а вам никогда бы его не видать, и мне не довелось бы писать сейчас письма.
