Один тридцатилетний детектив — Август Эберхардт — знал Руби в течение пяти лет. Он познакомился с хозяином притонов, работая в отделе но борьбе с проституцией и наркотиками. Хотя в его служебные обязанности входило наблюдение за тем, что делается в «Вегасе» и «Карусели», и он даже задержал как-то одну из проституток Руби по обвинению в наркомании, это не мешало ему быть постоянным завсегдатаем этих мест. Мало того, он наведывался в оба притона вместе со своей супругой. Правда, г-жа Эберхардт предпочитала программу «Вегаса». О достоинствах каждого из двух заведений велись горячие споры на Харвуд-стрит. У обоих заведений были, разумеется, свои почитатели, равно как у каждой из поступавших там девиц — свои поклонники, бурно аплодировавшие их номерам. Однако все были единодушны в одном: у Джека всегда можно повеселиться как следует.
Эберхардт заприметил Руби на пресс-конференции. Они немножко посудачили. Руби осведомился о здоровье госпожи Эберхардт. Затем он снова пустил в ход свою басню о том, что он пришел в качестве переводчика. Полицейский был старым другом Руби и знал, что он говорит по-еврейски, по был невысокого мнения о его лингвистических способностях. Руби объяснил, что принес с собой кофе и бутерброды, чтобы угостить репортеров. После этого, по словам Эберхардта, он «поговорил немного об убийстве». Руби сказал:
— Слушай, я не могу понять, как подобное ничтожество, сущий ноль, мог убить такого человека, как президент Кеннеди. — Он с грустью в голосе заметил, что смерть президента — весьма прискорбное происшествие для Далласа. После этого, по словам детектива, он ушел. Впоследствии Эберхардт говорил, что он не заметил, куда пошел Руби. Другие полицейские тоже но обратили внимания на его уход. Они были уверены, что Джек Руби вернется, и они не ошиблись.
Подгоняемый попутным ветром, президентский самолет «Ангел» несся на восток почти со скоростью звука. Оставив позади аэродром, Джим Суиндал взглянул вниз на желто-зеленую равнину, пересеченную дорогами и живыми изгородями. Впереди виднелось темно-голубое пятно воды, а еще дальше — гряды гор. Пилот сообщил по радио на военно-воздушную базу Эндрюс примерное время своего прибытия — 23.05 «3». «Зулу тайм» — на жаргоне военных летчиков означало время по Гринвичу. Они должны были приземлиться в Эндрюсе в 18.05 по местному времени.
Пассажиров в кабине секретариата обуревали смешанные чувства — от состояния кататонии до безутешного горя и мрачной отчужденности.
Первая группа из свиты президента, перенесшая трагедию в Парклендском госпитале, размышляла теперь о будущем. Она должна была встретить завтрашний день во всеоружии. Это был ее долг. Вторая группа еще жила в прошлом и мысленно возвращалась к событиям минувшего дня. Позже пассажиры каждый по-своему вспоминали об этом полете. Занавески на окнах были задернуты, и никто не заметил, как наступили сумерки. Было такое ощущение, словно все они жили вне времени и пространства. Каждый был предоставлен самому себе, наедине со своими горестными думами и в одиночестве создавал собственную цепь событий и собственное представление о времени.
Секретарь Жаклин Кеннеди Памела Турнюр думала, что никогда еще в ее жизни ни один полет не длился так томительно долго. Ей даже казалось, что этому путешествию так и не будет конца. Для Мари Фемер, которая была завалена работой, напротив, это был самый короткий полет. Однако все находившиеся в этой кабине сгущали атмосферу скрытой враждебности. Джек Валенти впоследствии назвал эти два часа в воздухе сплошным хаосом, а Чарлз Робертс — мучительными. По словам Мака Килдафа, это был самый сумасшедший рейс, в каком он когда-либо участвовал. Клинт Хилл, успевший переменить свой перепачканный костюм на форму одного из членов экипажа, задумчиво смотрел перед собой. Судя по его словам, обстановка на самолете была, вне всякого сомнения, очень, очень нездоровая. Отношения между людьми Кеннеди и людьми Джонсона были натянуты до предела.
Fortiter in re, suaviter in modo[48]. Человек, лежавший сейчас в гробу, очень любил это изречение древних римлян. Потеряв своего предводителя, приближенные Кеннеди поддались чувству плохо скрываемой враждебности. А кое-кто даже не старался скрыть его. Особой откровенностью отличался Кен О’Доннел. Джонсон дважды посылал Билла Мойерса в хвостовой отсек, приглашая Кена О’Доннела и Лэрри О’Брайена перейти к нему в салон. Оба они наотрез отказались. Годфри Макхью демонстративно направился к местам, отведенным для журналистов, где Чарлз Робертс и Мерримэн Смит делились своими впечатлениями о Парклендском госпитале. Он явно хотел, чтобы репортеры не пропустили ни единого его слова. Подчеркивая каждый слог ударом кулака по столу, Макхью сказал:
— Я хочу, чтобы вам было известно, что Кен О’Доннел, Лэрри О’Брайен, Дэйв Пауэрс и я во время всего полета находились в хвостовом отсеке самолета с президентом — президентом Кеннеди.
