Правосудие восторжествует, когда сгинут все эти тележурналисты с их мудреными словесами. Вслед за новостями послышалась музыкальная заставка невыносимо глупой передачи, в которой длинноногая красотка, неспешно выбравшись из бассейна, шла, роняя капли, по направлению к камере. Секс стал для него сейчас во главу угла. Он желал его, но без этого антуража. За неимением любящей жены он хотел сейчас того же, что и все мужчины, – красивую, с роскошными формами бабу, которую мог бы трахать весь день напролет. Самоуважение это подрывает, зато приятно, и, конечно, в этой навязчивой идее есть что-то детское, по-мальчишески бредовое. Он сел у секретера в гостиной, вглядываясь в фотографию Дженис. Секс в последнее время вновь обрел для него мистический ореол: он неожиданно начал стремиться к нему с той же неуемной силой, что и в молодости, однако теперь стремление это было сопряжено с мыслями о зрелости и смерти, в нем звучали темные отголоски. Секс больше не был таким простым, как в его пятнадцать лет, когда он уговорил свою подружку в колледже сделать то, чего он так хотел, простым, несмотря на весь страх, мимолетность и неуклюжесть произошедшего. Последующие свидания, а их было много, также казались простыми и радостными, хотя и уводили его все дальше от того, к чему он стремился. К двадцати он переспал с достаточным количеством девушек, чтобы понять, что ни одну из них он не любит.
Три летних месяца перед последним своим годом в колледже он проработал мойщиком посуды в Нантакете. Среди загорелых лиц посетителей в шумном баре у него завязался роман с молодой матерью-разведенкой, по-настоящему желавшей от него лишь одного, чего она и не скрывала. Страсть ее была замешена на ожесточении и исполнена горечи – с ним она хотела забыть, вычеркнуть из памяти десять лет жизни, предшествовавшие их встрече. Понимая это, он постоянно чувствовал свою неуместность, а также фальшь и бессмысленность их страсти. Однажды, когда ее дети с нянькой были на пляже, они отправились в постель. Он все время поглядывал на стоявшие возле кровати часы, ему было интересно, сколько может мужчина так вот трахаться без остановки. По прошествии часа, когда она поняла, чем он занимается, она усмотрела в этом очередное оскорбление, знак того, что обиды возвращаются, и пришла в бешенство. Он порвал с ней и стал проводить почти все время за чтением. И только тогда понял, какой легкой была его жизнь раньше.
В ту же осень он встретил Дженис. Голубые глаза ее внимательно глядели из-под вопросительно поднятых темных бровей, и на него внезапно, как гром, обрушились спокойствие и тишина. Вся его лощеная самоуверенность улетучилась. Ей было девятнадцать, и она ему не доверяла. Он мучился, негодовал, но проявлял настойчивость. Беззащитность его преданности наконец покорила ее, и она снизошла до разговоров с ним. Она училась на стипендию в крупном частном колледже в пригороде. Таким образом, шанс получить прекрасное образование она не унаследовала, а завоевала. Он понял, что обособленность, свойственная ее натуре, еще и укреплялась в ней непрестанными усилиями вырваться из детства, которое иначе могло бы ее уничтожить. О детстве она говорила неохотно, стесняясь своих корней. Однако в желании воссоздать себя и выстроить свою жизнь заново она проявляла решительность, эта девушка, которой в восьмилетнем возрасте собственный отец сломал руку и чьи теперешние соученицы горевали лишь о том, что не могут на рождественские каникулы поехать кататься на лыжах.
Когда Дженис впервые разделась перед ним, доверчивость, с которой она это сделала, вызвала у него робость и чуть ли не благоговение. Она была попросту прекрасна, безукоризненна до невероятности – полные и упругие груди, кожа оливкового оттенка. Она сказала как почти само собой разумеющееся, что не очень-то знает, что надо делать, и такая откровенность удивила и восхитила его. Желание его было бурным, необузданным, никакие воспоминания о прошлых победах не могли сдержать его, усмирить эту чистую, полную благоговения страсть.
