— Зачем вы подбросили это в мой кабинет?
Я заметил, что она на мгновенье напряглась, но это было одно мгновенье. Она так быстро оправилась, что я не решился бы присягнуть в том, что видел собственными глазами это секундное замешательство. Она сказала небрежно:
— Я ничего не подбрасывала в ваш кабинет. Это не моя серёжка. Серёжка Анны.
— Это мне известно, — сказал я.
— Тогда при чём тут я? Не понимаю! Анна её обронила, и всё.
— Миссис Протеро была в моём кабинете только один раз после убийства, и она была в трауре. Вряд ли она могла надеть голубые серьги.
— В таком случае, — сказала Летиция, — она обронила её раньше. — И добавила: — Это вполне логично.
— Весьма логично, — откликнулся я. — Я думаю, вы припомните, когда ваша мачеха надевала их в последний раз?
— О! — Она смотрела растерянным, доверчивым взглядом прямо мне в глаза. — А разве это так важно?
— Всё может быть, — сказал я.
— Попытаюсь вспомнить. — Она сидела, сдвинув брови. Никогда ещё Летиция Протеро не казалась мне такой очаровательной. — О! Да, — вдруг сказала она. — Они были на ней в четверг, я вспомнила.
— Четверг, — раздельно произнёс я, — это день убийства. Миссис Протеро была в тот день в мастерской, в саду, но, если вы помните, она показала, что стояла снаружи, у окна, не заходя в комнату.
— А где вы нашли серьгу?
— Она закатилась под стол.
— Тогда, судя по всему, получается, — безмятежно сказала Летиция, — что она говорила неправду, да?
— Вы хотите сказать, что она вошла в кабинет и стояла у самого стола?
— А разве не так?
Она смотрела на меня чистыми, прозрачными глазами.
— Если хотите знать, — невозмутимо продолжала она, — я никогда не верила, что она говорит правду.
— Но я точно знаю, что
— Это почему?
Она явно встревожилась.
— А потому, — сказал я, — что я видел эту серёжку собственными глазами в пятницу утром, когда приходил сюда с полковником Мельчеттом. Она лежала рядом со второй на туалетном столике у вашей мачехи. Я даже подержал их в руках.
— О-о! — Она смешалась, потом вдруг перегнулась через ручку кресла и разрыдалась. Её подстриженные светлые волосы почти касались пола. Поза была странная — удивительно красивая, полная по-детски необузданного отчаяния.
Я дал ей немного выплакаться, потом очень ласково спросил:
— Летиция, зачем вы это сделали?
— Что?
Она вскочила, резким взмахом головы откинув волосы назад. Она была ужасно перепугана.
— Что вы такое говорите?
— Из-за чего вы это сделали? Из ревности? Из ненависти к Анне?
— О да! — Она снова откинула волосы с лица и внезапно совершенно овладела собой. — Да, можете назвать это ревностью. Я Анну всегда ненавидела — с того самого дня, как она приехала сюда. Строила из себя королеву. Я забросила эту чёртову штуку под стол. Я хотела, чтобы у неё были неприятности. И были бы, если бы не вы — как вас угораздило трогать чужие вещи на туалетном столике! И вообще, духовному лицу не подобает быть на побегушках у полиции!
Она так по-детски обрушила на меня свой гнев, что я не обратил на её слова никакого внимания. В эту минуту она и вправду выглядела несчастным, обиженным ребёнком.
Едва ли её ребяческая попытка насолить Анне заслуживала серьёзного внимания. Так я ей и сказал, добавив, что верну серёжку хозяйке и ни словом не упомяну, где я её нашёл. Девушка, казалось, была тронута.
— Вы очень славный, — сказала она. А потом, помолчав, добавила, отвернув лицо и с трудом подбирая слова: — Знаете, мистер Клемент, я бы на вашем месте отослала Денниса отсюда, и поскорее.
— Денниса? — Я поднял брови удивлённо и слегка насмешливо.
— Я думаю, так будет лучше. — И она смущённо продолжала: — Мне жалко Денниса. Я и не знала, что он… в общем, мне очень жаль.
Больше мы об этом не говорили.
На обратном пути я предложил Гризельде сделать небольшой крюк и заглянуть на раскоп. Мне не терпелось узнать, занялась ли этим делом полиция, и если они там побывали, то до чего успели докопаться. У Гризельды, однако, оказалась уйма дел дома, и мне пришлось совершить эту экспедицию в одиночестве.
Операцию возглавлял констебль Хэрст.
— Пока ничего не нашли, сэр, — доложил он. — Но по всем показаниям это самое лучшее место для cache.
На минуту я опешил, введённый в заблуждение его произношением — он произнёс cache как «кэч», — но почти мгновенно сообразил, что он имел в виду[28].
— Сами понимаете, сэр, куда ещё могла идти эта молодая особа, раз она шла по тропинке в лес? Либо в сторону Старой Усадьбы, либо сюда, больше некуда.
— Я полагаю, — сказал я, — что инспектор Слак счёл ниже своего достоинства просто спросить об этом молодую леди?
— Боится спугнуть, — сказал Хэрст. — Может, она напишет доктору Стоуну или он ей — для нас всякая мелочь сгодится. А если она почует, что мы идём по следу, прикусит язычок, и пиши пропало.
Признаюсь, я сильно сомневался в том, что мисс Крэм способна «прикусить язычок» в каком бы то ни было смысле. Я не в силах был представить её молчащей — её образ всегда связывается у меня с неудержимым словоизвержением.
