В кабинете были только он и Дворка. Когда он ставил перед ней стакан с водой, то посмотрел в ее голубые с красными прожилками глаза. Ее ответный взгляд был для него неприятен, но отводить глаза он не стал. Наконец он произнес:
— Трудно расследовать такое дело, не понимая мотивации того, кто это совершил. — Он ничего не стал ей говорить о «духе вещей», как не стал упоминать это своим коллегам, понимая, что УРООП — не место для лирических излияний. Шорер как-то сказал ему: «Здесь не место для философствования о жизни». Поэтому, когда он стал разговаривать с Дворкой, а может быть, даже раньше — когда сидел и смотрел ей прямо в глаза, он вспомнил разговор, который состоялся между ним и Нахари, когда тот передавал ему это дело.
— Сколько тебе было, когда вы приехал в Израиль? — спросил тогда Нахари.
— Три года, — ответил Михаэль.
— И за это время ты ни разу не сталкивался с таким явлением, как кибуц? — удивленно спросил Нахари. — Невероятно! Ребята из вашей школы наверняка бывали в кибуце. — А когда Михаэль произнес несколько округлых фраз про нелюбовь к жестким структурам, которые ограничивают свободу индивидуума, Нахари саркастически заулыбался и стал размахивать руками: — Разве ваша работа происходит в гибкой структуре?
— Да, — признал Михаэль, — вы правы, но социальные аспекты наша структура не затрагивает.
Теперь Дворка с враждебными нотками в голосе пытается у него узнать, что он знает про кибуцы. Михаэль проигнорировал ее вопрос и сказал:
— Расскажите мне про Оснат. — Он зажег сигарету и стал ждать.
Дворка опустила глаза и стала смотреть на стакан с водой. Михаэль следил за ее лицом, за тем, как менялось выражение ее глаз, складка губ, как глаза вновь обратились к нему, и ощутил, как ему неприятен это взгляд. Она смотрела сквозь него, как будто он был прозрачен или вообще не существовал.
Никогда в своей жизни, признавался Михаэль Шореру вечером того же дня, он не чувствовал себя таким маленьким и ничтожным, как под взглядом Дворки, хотя в ней не было ничего агрессивного или презрительного.
— Послушай, может, это совершенно естественно — чувствовать себя так под взглядом матери, потерявшей ребенка. Ты ощущаешь некую вину за то, что беда прошла мимо тебя, за то, что тебя пощадила жизнь, — говорил он Шореру, постукивая по столешнице, — пока пощадила…
Гримаса Шорера выразила сомнение.
— Такое чувство, конечно, может появиться. Эти кибуцники, которые построили страну и осушили болота, уж точно ухватили Бога за бороду. Спроси у Нахари, если он еще не успел тебе рассказать об этом.
— Спросить о чем? — не понял Михаэль.
— Разве он ничего тебе не говорил? Он не хвастал перед тобой своим прекрасным пониманием, что такое кибуцы?
— Мне показалось, что он в них не очень разбирается, — сказал Михаэль.
— Тогда позволь мне сказать, что он их тоже недолюбливает. Он был в кибуце вместе с группой из «Молодежной алии»[7]. Думал, он тебе рассказывал об этом, — ответил Шорер. — Или ты не спрашивал?
— Не хочу пользоваться случаем и…
— Хорошо, — сказал Шорер, — у него есть свой счет к кибуцам, и он хочет с ними поквитаться. Но в чем конкретно дело, я, честно говоря, не знаю.
Сейчас Михаэль продолжал сидеть перед Дворкой. Ее глаза были закрыты, и он ждал, когда они откроются вновь. Пальцы ее пришли в движение, и она произнесла:
— Не знаю, могу ли я вам рассказывать про Оснат. — Только теперь он почувствовал в ее речи русский акцент — в том, как она произносила букву «л». Он продолжал молчать, зная, как людям хочется выговориться, и с огромным вниманием стал слушать то, что она говорила: — Даже не знаю, что вам рассказать. Она была частью меня, как дочь, даже роднее, чем дочь.
— Складный рассказ сегодня необязателен, — заверил он ее. — Расскажите, кто она, что она и какие люди ее окружали.
Пока она поворачивала лицо к окну и щурила глаза, Михаэль вспоминал, о чем они говорили в секретариате кибуца тем вечером, когда с Махлуфом Леви и Моше искали бутылочку с паратионом. Дворка без всякого напряжения рассказала, что она делала весь день. До полудня у нее были занятия в школе, а потом она пошла в столовую. Хотя было уже довольно поздно, она легко отвлекалась на всякие идеологические вопросы. Даже тогда она умудрилась прочесть ему небольшую лекцию, в которой чувства ее били через край, несмотря на обычную сдержанность, и объяснить, почему она не любит готовить дома.