– Ого! – с одобрением произнес Бенколин. – Молодец, Прежель! Если мне не изменяет память, я никогда не был на ее выступлениях. Давайте-ка на нее посмотрим… – Он посерьезнел. – Господа, вы, конечно, понимаете, что это, вероятно, та самая женщина, которую полицейский видел у дверей музея после закрытия – таинственная блондинка в коричневой шляпке? Зажгите спичку!
Прежель чиркнул спичкой и поднес огонек, заботливо прикрывая его от ветра, к большой цветной фотографии с надписью: «Эстелла, знаменитая американская певица, выступающая в Мулен-Руж». На нас взглянули широко расставленные глубокие глаза; они смотрели чуть вбок, что придавало лицу кокетливый и самоуверенный вид. Сочные розовые губки были полуоткрыты в намеке на улыбку, голова слегка откинута назад. Нос у нее был прямой, подбородок твердый. Стянутые жемчужной сеткой волосы были того каштанового оттенка, который кажется золотистым под лучами света. Мы молчали, глядя на снимок, пока спичка в руках Прежеля не догорела.
– Подождите минутку! – внезапно воскликнул Шомон. – Зажгите еще спичку! Я хочу взглянуть… Хотя нет, этого не может быть, – растерянно пробормотал он, но осекся, когда Прежель чиркнул еще одной спичкой.
После паузы Шомон тяжело вздохнул и изменившимся голосом произнес:
– Видимо, сегодня мне суждено весь день заниматься опознанием. Вы помните, я говорил, что у Одетты были две лучшие подружки – их еще называли Неразлучными? Клодин Мартель и Джина Прево, которая хотела стать артисткой, но ее семья воспротивилась. Так вот… в это невозможно поверить, но сходство просто поразительное. Я готов поклясться, что эта Эстелла не кто иной, как Джина Прево! Боже мой, она поет в «Мулен-Руж»! Она, наверное…
Спичка догорела, и мы снова погрузились в темноту. После паузы Прежель тихо сказал:
– Мсье совершенно прав. Я спрашивал консьержку. Мадемуазель Эстеллу, как я вам уже говорил, считают американкой, но я слегка нажал на консьержку, и она мне все рассказала. Эстелла – француженка, и фамилия ее Прево. – Он глубоко вздохнул, будто скорбя над своими разбитыми иллюзиями, а потом спросил: – Я еще понадоблюсь вам сегодня, господин Бенколин?
– Нет, – покачал головой Бенколин. – Я думаю, господа, на сегодня с нас достаточно. Отправляйтесь-ка по домам. Мне нужно подумать.
Он повернулся и, засунув руки в карманы, медленно зашагал в сторону Елисейских Полей. Я видел, как его высокий силуэт пересек полосы света и тени; вот так, опустив голову, Бенколин будет бродить до рассвета. Колокол на Дворце Инвалидов пробил три часа.
Следующим утром над Парижем нависли серые облака. Это был один из тех осенних дней, когда так пронзительно воет ветер, а солнце, укрывшись за наводящей тоску пеленой, окрашивает ее края холодным отблеском стали. Дома в такие дни выглядят старыми и мрачными, а ажурные пролеты Эйфелевой башни кажутся на фоне неба насквозь промерзшими. Когда около десяти утра я завтракал у себя в квартире, она тоже казалась мне унылой, хотя в гостиной ярко горел камин. Я смотрел на отблески пламени на стенах, они росли и съеживались, и я вспомнил Этьена Галана с его белой кошкой…
Еще раньше мне позвонил Бенколин. Мы договорились встретиться во Дворце Инвалидов – довольно неопределенное место для встречи, но я точно знал, где его искать. У него была привычка заходить в военную часовню, которая находится сразу за гробницей Наполеона. Не знаю, чем очаровало его это место – он был равнодушен к красоте знаменитых соборов, – но только он имел обыкновение целыми часами, совершенно уйдя в себя, опираясь на трость и глядя на потускневшие трубы органа, просиживать в этой полутемной часовне, где со стропил свисали военные флаги.
Всю дорогу до Дворца Инвалидов я думал о Галане. Этот человек поистине завладел моими мыслями.
Я не имел случая расспросить о нем Бенколина, но теперь, наконец, припомнил, откуда мне знакомо это имя. Профессор английской литературы в Оксфорде – ну конечно же! А его книга о викторианских романистах только несколько лет назад получила Гонкуровскую премию. Ни одному другому французу, за исключением разве что господина Моруа, не удалось так глубоко проникнуть в суть англосаксонского образа мыслей. Насколько я помнил, его книга не была дешевой сатирой, какими частенько грешат галльские писатели. Охотничьи угодья, чаши для пунша, цилиндры, гостиные, заставленные старинной мебелью, – весь этот шумный мир, включая эль, устриц и зонтики от солнца, был показан с симпатией и доброжелательностью, которые человеку, знающему Галана, представлялись поразительными. А в главах о Диккенсе он ухватил ту неуловимую и загадочную болезненность и страх, что лежат в основе диккенсовского мышления. Фигура Галана все больше и больше искажалась, как в кривом зеркале, – я видел его сидящим в его холодном доме со своей арфой и кошкой; его нос, казалось, двигался сам по себе, как живое существо. Галан улыбался…
