Мадам Дюшен и Бенколин сидели все в тех же позах и держались все так же бесстрастно. Робике же при виде меня с трудом поборол любопытство. Я не знал, как Бенколин объяснил мадам мою отлучку, но незаметно было, чтобы она особенно беспокоилась по поводу моего временного отсутствия, поэтому я решил, что детектив нашел какую-то убедительную причину. Через несколько секунд вернулась Джина.
Она была совершенно спокойна, успела даже припудриться, подкрасить губы и привести в порядок свои золотистые волосы с напуском на лоб. Переводя испытующий взгляд с Бенколина на хозяйку дома, она пыталась догадаться, о чем мы тут без нее говорили.
– А, мадемуазель, – обратился к ней Бенколин. – Мы уже собрались уходить, но, возможно, вы сможете нам помочь. Я знаю, что вы дружили с мадемуазель Дюшен. Может быть, вы расскажете нам что-нибудь о происшедшей в ней перемене?
– Боюсь, что нет, господин полицейский. Я несколько месяцев не виделась с Одеттой.
– Но, насколько я понимаю…
Мадам Дюшен посмотрела на девушку со снисходительной улыбкой.
– Джина, – пояснила она, – с некоторых пор обрела самостоятельность. Любящий дядюшка оставил ей наследство, и она порвала со своей семьей… Я… у меня как-то не хватало времени задуматься над этим. Чем же ты, Джина, теперь занимаешься? И кстати, – она посмотрела на нее вопросительно, – как это Робер разыскал тебя, чтобы позвонить?
Джина очутилась в крайне незавидном положении. Внимание всех присутствующих сосредоточилось на ней. Как же, должно быть, она ломала голову, пытаясь угадать, что нам о ней известно! Галан только что наговорил достаточно, чтобы напутать ее до смерти, ничего при этом не объяснив. Связывал ли Бенколин второе убийство с первым – и персонально с ней? Он ни словом не обмолвился о гибели Клодин Мартель. А вдруг ему известно, что она и Эстелла, американская певица, – одно и то же лицо? Как в ужасном калейдоскопе, мелькали у нее в голове все эти вопросы, и нельзя было не восхищаться ее выдержкой. Она, как ни в чем не бывало села на диван, и теперь ее широко расставленные глаза ничего не выражали.
– Не спрашивайте меня об этом, мадам Дюшен, – сказала она. – Я просто… хорошо провожу время. И я собираюсь поступить на сцену, поэтому приходится держать в секрете свою штаб-квартиру.
Бенколин кивнул:
– Разумеется. Ну, я думаю, мы вас уже достаточно побеспокоили. Обещаю вам, мадам, дать о себе знать в самое ближайшее время. Если вы готовы, Джефф…
Мы оставили их в этой комнате, полной печальных теней. Я видел, что Бенколину хотелось поскорее уйти и что мадам Дюшен, при всей ее воспитанности, не скрывала желания остаться одной. Но за последние несколько минут я заметил решительную перемену в Робике: он теребил свой галстук, прочищал горло, не сводил взволнованных глаз с мадам, словно раздумывая, сказать ему что-то или не стоит. В холле, провожая нас, он вдруг дотронулся до рукава Бенколина.
– Господин детектив, – промямлил он, – я… э… вы не зайдете на минутку в библиотеку? То есть, я хочу сказать, в гостиную. Библиотека – это там, где… В общем, я тут подумал кое о чем…
Когда мы вошли в комнату, он выглянул в коридор, осмотрелся и только после этого заговорил снова:
– Там, наверху, вы говорили о… как бы это сказать… перемене в поведении Одетты за последнее время?
– Да, и что?
– Видите ли, – в голосе его прозвучал упрек, – мне об этом никто не сообщил. Я приехал только вчера вечером. Но я постоянно переписываюсь с ее подругой, некой мадемуазель Мартель, которая держит меня в курсе событий. Ну и…
Он был вовсе не глуп, несмотря на всю свою напыщенную манерность. Его бесцветные глаза уловили что-то на лице Бенколина, и он быстро спросил:
– Что случилось?
– Ничего. Вы хорошо знакомы с мадемуазель Мартель?
– Буду откровенен. Одно время, – признался он, словно делая нам одолжение, – я даже думал просить ее руки. Но она совершенно не понимает обязанностей дипломата. Абсолютно! И не понимает, как должна вести себя жена служащего посольства. Мужчины, они, конечно, – сдержанный взмах руки, – имеют право на… э… некоторые развлечения, разве не так? Но жена Цезаря… вы знаете цитату. Кроме того, я замечал в ней некоторую холодность. Одетта совсем другая! Одетта умеет слушать. Она всегда думала о моей карьере… Но я отклоняюсь.
Он резко выпрямился и, выудив из кармана цветастый носовой платок, вытер свое румяное лицо. Ему явно нелегко было подойти к вопросу, который он сам же и поднял.
– Так что же вы хотите нам сообщить, сударь? – подбодрил его Бенколин. В первый раз за этот день он улыбнулся.
