– Я слышала о вас, – проговорила мадам Дюшен; затем она кивнула мне: – Вам, сударь, также добро пожаловать. Это мадемуазель Прево, наш старый друг. Она сегодня со мной.
Джина Прево попыталась улыбнуться. Хозяйка дома продолжала:
– Прошу вас, садитесь. Я готова рассказать вам все, абсолютно все, что вы пожелаете узнать. Поль, пожалуйста, включите свет.
И тут мадемуазель Прево закричала:
– Нет!!! – У нее перехватило дыхание. – Пожалуйста! Не нужно света! Я чувствую…
Голос у нее был хриплый, с умоляющей ноткой, от которой, если она прозвучит в голосе певицы, должно быть, сильней забьется сердце. Мадам Дюшен, которая мгновение назад казалась значительно более удрученной и подавленной, чем Джина, взглянула на нее с усталой улыбкой:
– Ну разумеется, Джина. Не включайте, Поль.
– Не смотрите, пожалуйста! Не смотрите на меня так!
Мадам снова улыбнулась и откинулась на спинку кресла.
– Джине приходится терпеть меня, господа. А я старая сумасшедшая женщина. – На лбу у нее появились морщинки, глаза устремились в пустоту. – На меня это находит приступами, как физическая боль. Некоторое время я спокойна, зато потом… Но я стараюсь держать себя в руках. Видите ли, мне так плохо оттого, что это я во всем виновата.
Джина присела на краешек дивана, мы с Бенколином пододвинули стулья поближе. Робике неловко переминался с ноги на ногу в углу.
– Все мы, мадам, познали горе потери близких, – задумчиво проговорил детектив. – В таких случаях всегда испытываешь чувство вины, даже если ты всего лишь недостаточно часто улыбался. Не стоит так убиваться по этому поводу.
В нависшей тяжелой тишине весело тикали покрытые эмалью часы. Мадам Дюшен наморщила лоб. Затем она открыла рот – явно с намерением решительно возразить; было видно, что в душе ее кипит борьба и она хотела бы, чтобы мы поняли все по ее глазам.
– Вы не понимаете, – тихо сказала она наконец. – Я была глупа. Я неправильно воспитывала Одетту. Я думала, что она должна всю жизнь оставаться ребенком, и все делала для этого. – Она посмотрела на свои руки и, помолчав, добавила: – Сама я… я многое повидала. И обид, и горя. Я шла на это сознательно, мне было это по силам; но Одетта… Нет, вам не понять этого, не понять!…
От всех этих сильных переживаний, скрывавшихся за ее бледным волевым лбом, она казалась очень маленькой.
– Мой муж, – продолжала она, – застрелился, как вы знаете, десять лет назад, когда Одетте было двенадцать. Он был прекрасным человеком и не заслуживал… он был членом кабинета, и когда его начали шантажировать… – Голос ее сорвался, но усилием воли она сумела взять себя в руки. – Я решила посвятить себя Одетте. И вот что я натворила! Я забавлялась ею, как маленькой фарфоровой пастушкой. Теперь у меня не осталось ничего, кроме ее безделушек. И еще я немного умею играть на рояле ее любимые песни: «Лунный свет», «Рядом с моей блондинкой», «Это только ваша рука»…
– Я уверен, мадам, вы пытаетесь помочь нам, – мягко остановил ее Бенколин, – но было бы лучше, если бы вы ответили на несколько моих вопросов…
– Да, конечно. Я… я прошу прощения. Продолжайте.
Он подождал, пока она устроилась поудобнее, положив голову на спинку кресла.
– Капитан Шомон говорил мне, что по возвращении из Африки заметил в Одетте некоторые перемены. Он не сумел более определенно объяснить, в чем именно они заключались, сказал только, что она вела себя «странно». Вы не замечали за последнее время чего-либо подобного?
Женщина ответила не сразу.
– Я думала об этом. В последние две недели, с тех пор как Робер… капитан Шомон вернулся в Париж, мне казалось, что она переменилась. Стала чаще хмуриться, более остро на все реагировать. Однажды я застала ее в слезах. Но это случалось с ней и раньше, ведь ее могла вывести из равновесия любая мелочь, и она ужасно переживала, пока не забывала о ней. Обычно она делилась со мной, поэтому теперь я ни о чем не спрашивала. Я ждала, когда она сама мне расскажет…
– Но у вас не было никаких предположений?
– Никаких. Особенно потому… – Она запнулась.
– Пожалуйста, продолжайте.
– Особенно потому, что это, по-видимому, было связано с капитаном Шомоном. Она переменилась сразу после его приезда. Она стала… подозрительной, скованной, официальной – даже не знаю, как это назвать! Совершенно непохожей на себя!
Я смотрел на мадемуазель Прево, сидевшую в тени. Ее лицо выдавало мучительное сомнение, глаза были полуприкрыты.
– Прошу вас, мадам, извинить мой вопрос, – тихо обратился к вдове Бенколин, – но вы понимаете, что это необходимо… не было ли у мадемуазель Дюшен, насколько вы могли знать, привязанности к какому-то другому мужчине, кроме капитана Шомона?
Сначала у нее от возмущения затрепетали ноздри, но потом она посмотрела на нас с усталой снисходительной улыбкой:
– Не было. Хотя, может быть, это было бы для нее лучше.
– Понимаю. Вы полагаете, что ваша дочь пала жертвой вероломного насильника?