Граф де Мартель не садился до тех пор, пока слуга не принес стулья и мы не сели. На столе я увидел костяшки домино. Они были уложены как блоки для своего рода игрушечного домика, и я вдруг представил себе, как долгими часами полковник сидит в этой комнате, твердой рукой терпеливо укладывает их одну на другую, а потом так же терпеливо, с серьезностью ребенка разбирает домик. Но сейчас он сидел перед нами и смотрел мрачно и неподвижно, теребя пальцем листок голубой бумаги, похожий на бланк телеграммы.
– Мы уже знаем, господа, – сказал он наконец.
Эта атмосфера начала действовать мне на нервы. Я видел, как женщина в глубине комнаты кивает головой, стараясь не пропустить ни слова, и мне представилось, что над этим домом собираются разрушительные силы, которые вот-вот разнесут его на куски.
– Это облегчает нашу задачу, полковник Мартель, – сказал Бенколин, – и освобождает от неприятной обязанности. Буду говорить откровенно: теперь нам остается только получить всю информацию, какую только можно, о вашей дочери…
Старик неторопливо кивнул. Тут я впервые заметил, что он теребит бумажку только одной рукой; левой руки у него не было, и рукав был заправлен в карман.
– Мне нравится ваша прямолинейность, сударь, – проговорил он. – Уверяю вас, ни я, ни моя жена не проявим малодушия. Когда мы сможем… получить тело?
Меня передернуло, когда я взглянул в эти жесткие, холодно блестящие глаза. Бенколин ответил:
– Очень скоро. Вам известно, где нашли мадемуазель Мартель?
– В некоем музее восковых фигур, насколько я знаю, – громко произнес безжалостный голос. – Ее закололи в спину. Говорите внятно. Жена вас не слышит.
– Неужели она в самом деле мертва? – внезапно звонко вскрикнула женщина.
Этот крик пронзил всех нас. Господин Мартель медленно повернулся к жене и холодно посмотрел на нее. В тишине громко тикали напольные часы. Поймав его взгляд, мадам Мартель затихла, заморгала глазами, лицо у нее сморщилось и застыло.
– Мы надеемся, – продолжал Бенколин, – что вы поможете нам как-то прояснить обстоятельства смерти вашей дочери. Когда вы видели ее живой в последний раз?
– Я пытался думать об этом. Боюсь, – старик не пощадил и себя, – боюсь, я не следил как следует за дочерью. Оставил все на ее мать. Вот если бы у меня был сын… Но мы с Клодин были почти чужими. Она была живой, веселой, совсем другое поколение. – Он прижал руку ко лбу; глаза его, казалось, были устремлены в прошлое. – В последний раз я видел ее вчера вечером за обедом. Каждый месяц, в один и тот же день, я хожу к маркизу де Серанну играть в карты. Это ритуал, который мы соблюдаем почти сорок лет. Я вышел из дома около девяти часов. В это время она была еще дома: я слышал шаги в ее комнате.
– Вы не знаете, собиралась ли она уходить?
– Нет, сударь, не знаю. Как я сказал, – он снова напрягся, – я не следил за тем, что она делает, только передавал кое-какие распоряжения через жену и редко проверял исполнение. И вот… результат.
Наблюдая за мадам Мартель, я заметил, как на ее лице появилось жалобное выражение. Старорежимный отец и впадающая в детство, простодушная мать… Судя по тому, что я успел о ней узнать, Клодин Мартель совсем не походила на Одетту. Она сумела бы выйти сухой из воды в любой ситуации. Я понял, что та же мысль мелькнула и у Бенколина, потому что он поинтересовался:
– Насколько я понимаю, у вас не было привычки поджидать ее возвращения?
– Сударь, – холодно произнес старик, – в нашей семье это не принято.
– К ней часто приходили друзья?
– Я вынужден был запретить ей это. Они слишком шумные для нашего дома, к тому же я не хотел беспокоить соседей. Ей разрешалось, конечно, приглашать своих друзей на наши приемы, но она этого не делала. Выяснилось, что она хотела подавать нашим гостям так называемые «коктейли»… – Чуть заметная презрительная улыбка скривила его одутловатое лицо. – Я объяснил ей, что винный погреб Мартелей считается одним из лучших во Франции и что я не имею никакого права оскорблять своих старинных друзей. Это был один из редких случаев, когда мы вообще обменялись хоть словом. Она спросила меня, причем на повышенных тонах, был ли я когда-нибудь молодым. Молодым!…
– Вернемся к моему вопросу, господин Мартель. Вы сказали, что виделись с дочерью за обедом. Было ли ее поведение обычным, или вам показалось, что у нее есть что-то на уме?
Граф, прищурившись, теребил свои длинные усы.
– Я думал об этом потом. Да, я заметил. Она была… расстроена.
– Она ничего не ела! – вмешалась его жена настолько внезапно, что даже Бенколин повернулся и внимательно посмотрел на нее. Полковник говорил очень тихо, и мы оба были удивлены, как она могла услышать его слова.
– Она читает по губам, господа, – объяснил наш хозяин. – Вам нет необходимости кричать… Это правда. Клодин почти ничего не ела.
– Как вы считаете, такое поведение было вызвано возбуждением, страхом или еще чем-нибудь?
– Не знаю. Возможно, всем вместе.