Было темно, но я видел, как через одно из окон, створки которого были открыты, пробивался лучик света. Холодный ветер шевелил тяжелые занавески. Слабо слышались звуки оркестра. Где же, черт возьми, выключатель? Нет, не стоит зажигать свет. Во дворе могут быть сторожа, знающие, что Галан еще внизу. Но мне же нужно было найти себе место, чтобы спрятаться!… Вот идиот! Оказаться в такой дьявольски опасной ситуации, вызваться добыть улики, не зная даже, есть ли в комнате где укрыться. Я напряг зрение, но ресницы цеплялись за прорези маски, мешая мне видеть. Тогда я поднял маску на лоб и подошел к открытому окну. Стекло в нем было матовым, темно-красного цвета. (В порезах на лице Одетты Дюшен нашли осколки темно-красного стекла… разбитое окно в соседней комнате…) Я глубоко вздохнул, холодный воздух приятно освежил мое разгоряченное лицо, и я выглянул из окна. Избавившись от этой удушливой духоты, можно было, по крайней мере, спокойно подумать… Со всех сторон огромным прямоугольником до самого звездного неба вставали темные стены с тускло светящимися окнами. От моего окна до булыжной мостовой внизу падать было добрых двадцать футов. В восьми – десяти футах от стены возвышалась куполообразная стеклянная крыша главного зала. Она была несколько выше окна, у которого я стоял, поэтому я мог видеть только ту часть двора, которая находилась непосредственно подо мной, а справа от меня, я знал, должен был находиться вход в комнату, носившую название кабинета управляющего. Из моего окна я не мог заглянуть в главный холл, мне мешала слишком высокая стеклянная крыша; я видел только тусклое свечение сквозь закопченные стекла и слышал, как играет оркестр.
Вышла луна. Ее бледная синева скользнула по верхушкам крыш, посеребрив их, потом озарила лежащий внизу узкий двор. У меня взмокла рубашка и в груди стало холодно, потому что я увидел неподвижную фигуру в белой маске, которая глядела на мое окно. Маска в лунном свете казалась жуткой гримасой. Я слышал тихий гул машин на бульварах…
Итак, они наблюдают! Я отшатнулся от окна и в ужасе посмотрел вокруг. На ковер легла широкая лунная дорожка, осветив тяжелые кресла резного дуба и китайскую ширму, расшитую серебряной филигранью, вызывающе играющей блестящими узорами. Я все еще не мог придумать, что мне делать, но из-за белой маски, стоящей внизу, не могло быть и речи о том, чтобы зажечь свет. Я шагнул вперед и наткнулся на кресло. Было бы сумасшествием забраться за эту ширму – туда они заглянут в первую очередь. Потом оркестр умолк. Стало абсолютно тихо, как в могиле, только ветер шумел за окном; в моей тюрьме в последний раз зловеще захлопнулась дверь. Не западня ли вся эта затея?
Щелкнул замок, и узкая полоска света пробежала по полу. Боже! Они пришли!
У меня был только один выход. Китайская ширма находилась в каких-то двух футах от окна; я проскользнул за нее, мне стало холодно, душно, закружилась голова. Тишина. Я стоял и слушал, как колотится мое сердце…
– Моя дорогая Джина, – произнес голос Галана. – Я уже начал беспокоиться, что с тобой случилось. Секунду, сейчас я включу свет.
Шаги по мягкому ковру. Щелчок выключателя. На потолке возник полосатый кружок света; моя ширма, к счастью, осталась в тени. Значит, он все еще не знает?… Галан говорил вальяжным, безмятежным, ласковым тоном. Ого! Шаги в мою сторону! Он задел ширму локтем…
– Надо закрыть окно, – заметил он. Затем голос его стал нежным. – Иди сюда, Мариетта!… Сюда, моя девочка! Устраивайся поудобнее…
Вот оно что – с ним кошка! Я услышал что-то вроде сопения, потом со скрежетом и стуком опустились жалюзи, встал на место запор. Затем я заметил маленькую светлую вертикальную щель в ширме, между двумя ее половинками. Прильнув к щели глазом, я мог видеть небольшую часть комнаты.
Джина Прево сидела спиной ко мне на кушетке, откинувшись на подушки; ее поза выражала бесконечную усталость. На ее золотистые волосы, на черный мех вечерней накидки падал свет лампы. На столике стояли два стакана в форме тюльпана, за ними треножник с ведерком для шампанского, из которого высовывалось, блестя золотой фольгой, горлышко бутылки. (Интересно, как это я умудрился не перевернуть это сооружение, пробираясь в темноте через комнату?) Потом в поле моего зрения появился Галан. Маски на нем не было; по круглому лицу, как тонкий слой жира, разлилось выражение самодовольства. Он привычным жестом потрогал свой нос; в глазах его еще таилась озабоченность, но рот выдавал удовлетворение. Некоторое время он стоял и смотрел на девушку.
– Вы плохо выглядите, моя дорогая, – негромко произнес он.
– Что же здесь удивительного? – Она отвечала холодным, невыразительным тоном; похоже было, что она с трудом сдерживается. Затем Джина поднесла ко рту руку с сигаретой, и свет пересекло густое облако дыма.
– Здесь сегодня ваш друг, моя дорогая.
– Да?
– Я думал, это вас заинтересует, – язвительно сказал он. – Молодой Робике.