– Теперь, пожалуйста, выслушайте меня. Я опасался этого с того самого момента, как ваша милая Одетта выпала из окна. Я боялся, что у вас не выдержат нервы или вас замучит совесть и вы отправитесь в полицию, чтобы рассказать об этом «несчастном случае». Я предполагал – и оказался прав, – что мадемуазель Мартель покрепче. Вы могли всех нас погубить. Однако, если бы вы были вынуждены молчать…
– Вы сами закололи Одетту!
– Ну, ну, я, может быть, немного ускорил ее смерть. В любом случае она не прожила бы больше нескольких часов. – Он явно получал от всего этого удовольствие, и я слышал, как звякнул бокал, когда он налил себе еще шампанского. – Вы что, думали, я срочно отправлю ее в больницу, чтобы все раскрылось? Ну уж нет! Полиция только и ждет, чтобы навесить на меня что-нибудь. Лучше всего было прикончить ее во дворе. Что я, между нами говоря, и сделал. Вы ведь не видели ее после того, как она упала, правда?
Я снова взглянул на них. Джина сидела в застывшей позе, глядя в сторону. Галан хмуро созерцал свой бокал, взбалтывая его содержимое. За его самодовольством чувствовалась холодная ярость. Инстинкт подсказывал мне, что одну вещь он никогда не простит Джине – что она ударила по его тщеславию. Галан поднял свои непроницаемые, почти по-кошачьи желтые глаза.
– Нож, которым я воспользовался, имеет отличительную особенность. Искривление на лезвии наверняка оставило в теле характерный след. Каким-то образом нож попал в вашу артистическую… Вам его так просто не найти. Зато полиция смогла бы… Вы маленькая дурочка, – прошипел он, пытаясь сдержать приступ ярости, – они же обвинят вас в обоих убийствах. Я имею в виду – если я им подскажу. Вчера вечером, когда была убита Клодин Мартель, вы сами сунули голову под гильотину! Вы что, не понимаете этого, что ли? И вам хватило смелости, нахальства, самомнения, чтобы…
На секунду мне показалось, что он швырнет в нее бокалом. Затем он с усилием разгладил морщины на своем перекошенном лице, по-видимому, несколько напуганный собственным взрывом.
– Ну ладно, дорогая моя… что толку теперь расстраиваться? Нет, вы послушайте, пожалуйста! Я вывез ее на своем автомобиле после наступления темноты и выбросил в реку. Нет никаких улик, которые бы связывали меня с этим делом. Но вы!…
– А Клодин?
– Джина, я не знаю, кто убил Клодин. Но вы мне об этом расскажете.
На этот раз он не присел на кушетку рядом с ней, а пододвинул кресло и поставил его напротив нее, и свет от лампы окрасил его нос невероятными тенями. Галан похлопал себя по коленям, белая кошка, бесшумно появившись из темноты, устроилась на своем привычном месте. Некоторое время он молчал, гладя ее и таинственно улыбаясь своему бокалу с шампанским.
– Ну так вот, моя дорогая, если вы успокоились, позвольте мне продолжить. Я объясню вам совершенно откровенно, что мне от вас надо. Подбрасывая эту улику против вас, я только прикрывал себя, на случай если в отношении меня возникнет какое-либо подозрение. Я должен быть абсолютно вне подозрений! Джина, дорогая, у них не должно быть против меня ничего, поскольку сейчас, в конце своей долгой и плодотворной карьеры, я намереваюсь покинуть Париж.
– Покинуть… Париж?…
Он даже фыркнул от удовольствия.
– Вот именно, дорогая; уйти от дел. А почему бы и нет? Я довольно состоятельный человек; впрочем, я никогда не был жаден до денег. Раньше я не хотел уезжать из Франции, пока не сведу счеты с одним человеком, с вашим другом Бенколином, – он потрогал нос, – которому я обязан вот этим украшением. Я сохранял свой нос в таком виде из честолюбия, и к тому же мой успех у дам – да-да, моя дорогая, и у вас тоже – объяснялся, как это ни странно, в значительной степени этим уродством. Вы спросите почему? Вас ведь неизменно привлекает уродливое пятно на красивом лице! – Он пожал плечами. – Ну а что касается моего доброго друга Бенколина… Так вот, моя дорогая, то самое благоразумие, которое, мне кажется, вам несколько претит, – а ведь оно-то и спасло мою шкуру, когда многие другие отправились прямиком в ад! – так вот, мое благоразумие, – у него была отвратительная манера подчеркивать свои слова хихиканьем, – подсказывает мне, что лучше держаться от него подальше.
Галану явно нравилось конструировать такие вот замысловатые предложения. Всякий раз, произнося слово «благоразумие», он улыбался и искоса посматривал на Джину.
– Итак, я уезжаю. В Англию, я думаю. Всегда мечтал о тихой жизни сельского джентльмена. Я буду писать возвышенные книги, сидя в саду на берегу реки, в тени лавровых кустов. А нос мой хирурги переделают, я снова стану красавцем, и тогда – увы! – ни одна женщина больше на меня не посмотрит.
– Объясните ради Бога, что все это значит?