— Вы же сами сказали, один мертвый родственник не решит проблему, — весело ответила Ева. — Так что я пойду дальше и прикончу четверых…
Петр осуждающе нахмурился, он не любил таких циничных шуток. Особенно если их исторгал хорошенький женский ротик: это было противоестественно.
— Вы узнали все, что хотели узнать? — спросил он после затяжной паузы.
— Все.
— Тогда будем прощаться.
— Вы меня заморозили чуть ли не до смерти, — шутя, упрекнула его Ева.
— Извините, — буркнул Петр, делая шаг в сторону крыльца.
— Это все, что вы можете сказать?
— Еще могу пожелать спокойной ночи…
Ева сокрушенно покачала головой, как будто ждала от него совсем других слов, Петр сделал вид, что не заметил ее разочарования, на этом и распрощались: она направилась к своему джипу, он к крыльцу. Минутой позже Петр услышал, как заурчал мотор ее внедорожника.
Когда шум двигателя растаял в ночной тишине, Петр вошел в здание своей конторы, предварительно разбудив своим настойчивым стуком прикорнувшего за стойкой охранника. Часы в холле показывали половину двенадцатого, это означало, что ночевать придется на узком кабинетном диванчике, так как времени на возвращение домой уже не осталось: пока поработает, пока доедет, пока уляжется, уже и вставать пора.
Полный решимости побыстрее разобраться с документами, Петр уселся за стол. Покуда листал протокол допроса клиента, мысли его вместо того, чтобы сфокусироваться на проблеме Кирина Сергея Константиновича (имеющего погоняло Кирюха), разбегались в разные стороны. Сначала они ринулись в направлении Евы, женщины, которая его возбуждала, но, сгорев от стыда за своего хозяина, развернулись и кинулись к ее бабке Элеоноре Григорьевне Новицкой. Восхитившись старухиной изобретательностью и артистизмом (с ролью старушки-божьего-одуванчика она справилась блестяще!) метнулись к мертвой Лизавете Петровне Голицыной, ужаснулись, погрустили, и прибились к тихой гавани под названием «Аня».
Аня… Снова Аня! Петру никак не удавалось избавиться от мыслей об этой девушке. Наверное, потому что он обещал ей помочь. Да, именно по этому, ведь адвокат Моисеев никогда не отказывался от своих обещаний. Самое же главное, он знал, как это сделать… Вернее, он наделялся, что знает. Потому что в его руках, была тонкая ниточка, ведущая к разгадке. Он не говорил о ней Ане, чтобы не обнадеживать девушку, но сам на девяносто процентов был уверен в том, что она укажет дорогу к истине.
Петр отодвинул так и не изученные протоколы, расчистив на столе место для более важного на сегодня документа. Достал его, вынув из закрытого на кодовый замок дипломата. Положил перед собой.
Это было завещание Новицкой Элеоноры Григорьевны. Завещание, которое он оглашал в этом кабинете в середине прошлого месяца. Завещание, дающее Анне право на надежду. Ибо в нем был постскриптум, не озвученный адвокатом Моисеевым. И содержал он следующие строки:
«Деньги, лежащие на моей сберкнижке (№ счета прилагался) я завещаю Невинной Полине Анатольевне, с обязательным условием: перечислить их частями (ежегодно по пять процентов от общей суммы + проценты по вкладу) на счет (№ прилагается) Васильковского „Дома инвалидов“ Московской области…».
Аня проснулась поздно. Но при этом чувствовала себя далеко не отдохнувшей, скорее напротив: измученной, разбитой, квелой и безумно несчастной. Раньше с ней такого не бывало, хотя, видит бог, она не раз страдала от недосыпа, и частенько вставала с дурным настроением, но чтоб с самого утра хотелось умереть — это что-то новенькое: всю сознательную жизнь желание уйти из этого мира появлялось на ночь глядя…
Когда Аня поднялась с новых бязевых простыней, часы показывали одиннадцать. Для завтрака поздно, для обеда рано, придется ограничиться крепким чаем, тем более, есть совсем не хочется.
Еле передвигая ноги, Аня побрела в кухню. Там включила чайник, достала из шкафчика чашку с веселой мордочкой (сейчас она почему-то не казалась такой уж веселой), села на табурет, замерла. Пока вода закипала, пыталась думать о хорошем, например, о бабусе, но мысли, предательницы, с одной старой женщины перескакивали на другую, лежащую в луже собственной крови, с торчащим из груди кухонным ножом, и от этих воспоминаний становилось еще плоше.
Когда чайник согрел воду, ознаменовав завершение своей работы громким щелчком, в дверь позвонили.
— Никого нет дома, — прокричала Аня, не двигаясь с места, а потом еще добавила, позаимствовав фразу у кого-то из героев низкопробных боевиков. — Кто бы ты ни был, катись к черту!
Но некто за дверью не внял Аниным приказам, позвонил еще более настойчиво.
Пришлось открывать.
К Аниному ужасу на пороге квартиры стоял Петр.
— Ой, — пискнула Аня, прячась за дверь. — А я неодета…
Неодета — не то слово, потому что в принципе, она была одета в халат, но зато в какой! Фланелевое рубище с прорехой на плече и оторванным карманом, не халат — стыдоба!
— Я звонил вам на мобильный, чтобы предупредить о своем приезде, — поспешно проговорил Петр, отведя глаза, — но вы не отвечали…
