Значит, не ДЦП! И не безногая! — мелькнула мысль в Аниной голове. — Но не говорит, и не пишет? Что же с ней, черт возьми? Болезнь Паркинсона, как у Махамеда Али? Но он говорит, плохо, не разборчиво, но говорит… А Полина Невинная, нет. Быть может, она страдает какой-нибудь невиданной болезнью, которая размягчающая кости и сдавливает гортань? Или все гораздо прозаичнее, и у женщины обычный паралич лица и рук…
— Вот мы и пришли, — сказала Ольга, останавливаясь у двери в палату под номером двадцать два. — Входите.
Петр сделал шаг в сторону, по-джентльменски пропуская Аню вперед. Она вошла.
Палата была небольшой, но все необходимое в ней помещалось: кровать, шкафчик, стол, тумбочка. Деталей разглядеть не получилось — в комнате стоял полумрак: верхний свет не горел, а занавески были задвинуты. Именно из-за этого полумрака Аня не сразу заметила женщину, сидящую в кресле у окна. Она была очень полной, большеголовой, с былыми безвольными руками, которые она держала на своем круглом животе.
Тут Ольга Петровна зажгла свет, и Аня смогла разглядеть женщину лучше. На вид ей было лет пятьдесят, но возраст выдавало не лицо: оно было гладким, почти без морщин, а совершенно седые волосы да дряблая шея.
Полина Невинная была чем-то похожа на Эдуарда Петровича Новицкого. Та же форма подбородка, тот же нос, те же кустистые брови. Отличались только глаза. У Эдуарда Петровича они были карими, пронзительными, очень живыми. У Невинной же голубыми, тусклыми, абсолютно мертвыми.
— Что с ней? — спросила Аня, выталкивая из себя слова с такой мукой, будто у нее в горле застряла огромная рыбная кость.
— Тяжелая форма олигофрении, — спокойно, словно ее спросила о погоде, ответила Ольга Петровна. — Полина даже не дебил, дебилов можно обучить чему-то, например, есть ложкой, умываться, убирать за собой, они говорят, поют, рисуют, некоторые пишут, считают…
— А она?
— Не обучаема. Последняя стадия.
— Она не умывается?
— Она даже ходит под себя, если ее во время не посадить на унитаз… — Ольга Петровна нахмурилась. — Конечно, если бы ее с детства отдали в специальный интернат для детей-инвалидов, все могло бы быть по-другому. Ребятишки-олигофрены, с которыми серьезно занимаются педагоги, вырастают вполне нормальными людьми. Конечно, они не водят машину, не играют на компьютере, не читают Толстого, но интересуются телевизором, книгами с яркими картинками, природой. В конце концов, они сами себя обихаживают и умеют выражать мысли при помощи примитивной речи. Но Поля попала к нам уже в зрелом возрасте, и мы ничего не смогли сделать…
— Сколько ей было лет, когда она оказалась у вас? — спросил Петр.
— Двадцать четыре года.
— А теперь? — все еще глухо проговорила Аня.
— Скоро исполнится сорок пять.
— Где она жила до этого, вы не знаете?
— В деревеньке под Рязанью. Я даже помню название — Соколиха. Абсолютно дикий уголок: ни школы, ли больницы, пятнадцать домов, коровник и магазин. Полю воспитывала деревенская женщина, Алена Емельяновна Невинная, очень хорошая, добрая, но темная, вместо того, чтобы научить девочку хоть чему-то, она старалась оградить ее от всего. То есть, боясь, что умственно отсталый ребенок перебьет ей чашки, она кормила ее с ложечки — не давать же в руки посуду. Не допускала в огород — вдруг вместо сорняков повыдергает редис. Не учила самостоятельно одеваться — еще одежду порвет. В итоге Поля выросла овощем, она привыкла, что за нее все делают…
— Она не была Полиной матерью, я правильно понял? — поинтересовался Петр, бросив короткий, но очень пронзительный взгляд на застывшее Анино лицо.
— Она взяла девочку на воспитание. Удочерила.
— Из роддома?
— Этого я не знаю.
— Почему она взяла больного ребенка? Разве мало здоровых?
— Инвалидов тоже усыновляют, гораздо реже, но все же… Особенно когда это сулит какой-то доход. А Алена получала на содержание девочки очень хорошие деньги… От Элеоноры Григорьевны. По-моему, Новицкая приходилась Полине какой-то дальней родственницей, вот женщина и взяла заботу о больном ребенке: нашла достойную опекуншу, щедро ей заплатила, пристроила словом…
— И что же случилось с Аленой Невинной? Почему она отдала девочку в интернат?
