Сидела в электричке, мчащейся в Москву, глазела в окно, отламывала от теплого белого батона ватные куски, жевала, икала и итожила: «Нина Николаевна умерла после того, как к ней пришел некий представитель какого-то банка, возжелавшего облагодетельствовать пенсионеров. Молодой мужчина. Вроде светловолосый. Вроде они пили чай. Шор умирает после того, как знакомится с каким-то чернявым бомжом, и они пьют с ним водку. Что общего в том и другом случае? Мужчины, возникшие в жизни убитых. Возможно, разные, а возможно, и один, умеющий гримироваться. Если я узнаю, что и смерть третьего из списка на кресте, прозаика Пестрякова, тоже наступила после знакомства с неким мужчиной…
И ещё я подумала так, вышагивая из вагона на асфальт московского вокзала вслед за дедулей, согбенным от тяжеленного битком набитого рюкзака, — что, если подтвердится моя догадка с Пестряковым, — значит, убийца этих всех писателей был не только юморист, как заметил молодой следователь Ершов, но и отчаянный наглец. Сначала он лепит к кресту имена своих будущих жертв, что никаких секретов для широкой общественности, включая органы правопорядка, а затем уничтожает этих старых людей одного за другим в короткий срок с начала апреля до начала июня. Ради чего? Не пахнет ли здесь сумасшествием? Кто станет убивать бедных людей? Чтоб взять будильник у Нины Николаевны и подстаканник у Шора? А что если тут действует сумасшедший? Тот же маньяк?
Едва пришла домой, едва сунула на огонь чайник — телефонный звонок. Даша…
— Татьяна! Я знаю, кто отравил мою мать!
— Кто?
— Сумасшедший! Только сумасшедший мог это сделать. Только чокнутый! Только псих!
— Почему ты так думаешь?
— Потому что никаких врагов у неё не было! Никаких завистников! Она никогда ни у кого ничего не отняла! Она не делала зла! Она, знаешь, какие умилительные стишата писала? Для самых-самых маленьких… Слушай:
Она только и делала, что стучала на машинке, работала и работала… Витька и я были для неё всем. Особенно Витька. Ей очень хотелось сына. Она была им беременная и написала такие стихи:
Я это нашла в её бумагах… Она всегда все от души делала. Она на все письма отвечала. Она меня в детстве только раз полотенцем хлопнула. За то, что я котенка за лапу подняла, а он запищал…
— Дарья, ты на работу-то ходишь?
— Хожу. Сижу с сумками. Думаю. Вчера одну украли. Придется из своего кармана… Моя мать, Татьяна, подавала нищим и один раз до того наподавалась, что домой принесла три рубля… Это ещё когда был жив отец… Он ей сказал: «Стыдись, несчастная!» Он в тот день тоже постарался, ухнул всю свою зарплату на детали для нашего чудища-юдища, «москвича» дореволюционной выделки. Ничего, сели, пожевали хлебца, поиграли в лото… Или, Татьяна, уже начался целенаправленный отстрел именно жалостливых, непрактичных людишек? И нечего суетиться? Взывать? Надеяться и верить? Ты что-нибудь узнала? Накопала? Или плюнула на все и отступилась?
— Иду по следу… Раз уж взялась — доведу. Хотя пока — темно.
— Хочу знать, Танька! Жутко хочу знать, какая тварь сотворила такое! Какая гадина из гадин!
— Дарья, Виктор не объявился?
— Ты что! Откуда? Эгоистина, чертополох! С детства растет, где хочет и как хочет. По фигу ему все, если потянуло в странствия с мольбертом наперевес! Жуткий проходимец! Вот когда явится то… Я же говорила маменькин сынок! От таинственного незнакомца рожден! В гостинице в вестибюле встретились и все — солнечный удар. Как мать рассказала под настроение. Он был наш русский эмигрант, аристократ, красавец и умница. Обольстил сходу. И мать отдалась. Не осуждаю. Ей и было-то всего двадцать лет… И его она ни разу не помянула злым словом, хотя от него ни ответа, ни привета. И Витюша для неё — все. Память о сверхромантичном приключении. Тетки её осуждали, конечно. Понятное дело — одна с бухгалтером живет-лается, другая — с нуднейшим топографом. Мать своим поступком перечеркнула их праведное долготерпение.
— Ты хоть спишь?
— Немного. У Юрика краснуха. Вот еще! Когда Юрику был нужен хороший эндокринолог, а хороший — это за хорошие деньги нынче, как известно, моя мать месяц сидела за машинкой, не вставая. Что-то там строчила, строчила и получила денежек, и отдала мне… А одно свое стихотворение она так начала:
— Послушай, а не вела ли твоя мать дневник?
— Вроде, нет.
— А попробуй поищи. Вдруг…
