— Ладно. Ты, Татьяна, не думай, я не ставлю свою мать как поэтессу где-то поблизости от Ахматовой, но… возьми Михайлова, которого издают и переиздают. Разве пахнет шедевром вот это:
— Не пахнет, Дарья. Но Михайлов написал очень много чего. Почему к нему вдруг прицепилась?
— Он не дал матери хода. Ее однажды выдвинули на премию, а он, говорят, поднял руку против. Дали слабенькому поэту, который носил за Михайловым папки. Не понимаю, как после этого моя мать пошла провожать его в последний путь! Говорю — больно сердобольная была! А знаешь, кто мою мать, поэтесску, хоронил? Ну пока ты по следу… Ну, две мои тетки, ну я. И какой-то сутулый старик с палкой. Он сказал над могилой, что в юности любил Ниночку очень, ради неё пошел служить во флот, так как ей нравилась военно-морская форма… И — никого из поэтов-писателей. Никого! А Витька с ума сойдет! Витька рехнется, когда, наконец, объявится! Даже не похоронил! Я даже не представляю, что с ним будет! Он и так всегда на нерве… А мать для него — все…
Гнусная, гадкая мысль внезапно пролезла в мою голову: «Так. Мать для него все. Значит, он все всяких, даже малюсеньких подозрений. Но именно такие, непогрешимые, вдруг оказываются в конце концов преступниками, убийцами…»
Я, конечно же, тотчас затоптала жуткое предположение как вспыхнувший клочок бумаги… Этого просто не могло быть! Это бред моего расхристанного воображения! Черт-те что и сбоку бантик!
Мне следовало побывать на московской квартире Шора и я отправилась туда. Но не наобум. Позвонила, узнала, что квартира обитаема. Но кем? Но что это за жилплощадь? Неужто настолько отвратна, что старик без сожаления бросает её в холодное время года и отправляется на свою дачку-полуразвалюшку? Ведь в начале апреля, помнится, и метель мела?
Однако нужный мне дом оказался вполне приличным: кирпичная девятиэтажка поблизости от метро «Проспект Вернадского». Дверь в квартиру Шора обита черным подваченным дерматином. Единственное, что её отличало от других, похожих дверей на площадке третьего этажа, так это рваная дыра в том месте, где, видно, не однажды взламывали и вновь ставили замок, потому что хозяин забывал или терял ключи.
Почти на честном слове висел и звонок, в форме белой, загрязнившейся пуговицы.
Я позвонила. Мне почудилось, что трезвон потревожил какие-то давно слежавшиеся пласты мироздания, где вполне уместны окаменелые следы шагов динозавра — так долго ни ответа ни привета. И в тот момент, когда я собралась уйти, — дверь приоткрылась, сквозь цепочку меня принялись допрашивать:
— Вы кто? Вы к кому?
Голос принадлежал очень старому человеку. Я объяснила, показала удостоверение. Мне поверили, цепочка упала со звоном, дверь распахнулась.
Действительно, меня позвал «проходить» старик, очень похожий на Семена Григорьевича Шора: та же большая лысая голова в седом одуванчиковом пуху, тот же курносый нос и те же толстые, детского изгиба губы. Сходство было такое разительное, что я подумала, будто вижу не живого человека, а привидение.
Но старик, одетый в полосатые, синие с серым пижамные штаны, в клетчатую рубашку и меховую безрукавку, действовал уверенно, разумно, предлагая мне сесть и объяснить конкретно, чем он может мне быть полезен.
Я незаметно оглядывалась. Это была небольшая трехкомнатная квартира м маленькой кухней и двумя проходными комнатами. В кухне, я заметила, стоял большой «двухэтажный» холодильник — мечта семидесятников, под названием «Розенлев». Это говорило о том, что хозяева в прошлом могли себе позволит кое-какие весьма дорогие игрушки.
Я сидела в старом кожаном кресле. Вернее, провалилась в него почти до полу — так расхлябаны были его пружины. Много-много кого привечавшее, темно-коричневое кресло это, с лысцой на овальных изгибах подлокотников, тем не менее являло характер дружелюбный. Во втором, точно таком же, расположился старик. Еще в комнате была широкая тахта, накрытая полосатым покрывалом, стояли стеллажи, забитые книгами сверху донизу, и стол у окна, письменный, с желтой лампой на ножке. Вот, собственно, и все.
— Вы удивлены, что мы похожи с Семеном Григорьевичем? — подал голос хозяин, глядя на меня сквозь мутноватые, сильные очки. — Ничего удивительного! Мы с ним братья. Мне, прошу извинить на правду, повезло: умерла его жена Роза, а нам с Жанной как раз стало некуда деться. Я вынужден был бросить в Алма-Ате прекрасную квартиру в связи с тамошними националистическими настроениями и приехать сюда вместе со своей женой.
— Поэтому Семен Григорьевич стал жить на даче?
— Не совсем. Он стал жить на даче из-за своей страсти к собакам. Его любимую собаку забил ногами какой-то негодяй. Сема не перенес, он получил микроинсульт, была «скорая». Он забрал вторую собаку и уехал в Зинино. Говорят, там опять нашел ей пару и опять страдал по поводу этих своих собак.
— Скажите кто-нибудь сюда к вам приходил после его смерти? Кто-нибудь интересовался, как он жил, почему умер?
