Но подрастал сын Гарик, талантливый мальчик, веселун и хохотун. Он легко учился, в том числе на рояле, саксофоне и на бильярде. Родители, как говорится, души в нем не чаяли. Гарик поступает в институт восточных языков. Гарик получает приз за участие в телеконкурсе «Кто, где, когда?» Гарик покупает иномарку и объясняет родителям, что деньги «нашел в бильярдной», выиграл то есть. Но скоро за Гариком пришли люди в форме. Оказалось, Гарик подторговывал иконами, и очередную сделку с иностранцами-покупателями засекли органы… Гарик попал за решетку.
Опять мама Роза развивает кипучую деятельность, бегает по начальству, пробует доказывать, убеждать, плачет, ломает руки, грозится, что кончит жизнь самоубийством, если…
— Помог и очень Михайлов. Мне Роза сама сказала. Мол, если бы не Михайлов… — актер дернулся в усмешке. — Хотя чего тому в общем-то стоило! При его-то регалиях! Если он с секретарями ЦК на «ты»! Если с ними из одной кастрюли черную икру на рыбалке ест! Если на «ты» он даже с Генеральными!
— Помог, все-таки? Разве не это главное? — решила чуток усовестить.
— Помог! Ввязался! — рявкнул актер. — Ладно, не стану злословить по этому поводу. Другой мог и не помочь. Отмахнуться. Но ведь надо знать Розочку! Она могла и покойника поднять, штык в руки и в бой! Она, она к нему ходила, и, говорят, на коленях перед ним стояла… Вот вам кусок трагедии! Хотя играет её весьма пошлая по сути своей дамочка! Но такова жизнь! Трагифарсовая в своей основе! Теперь вопрос: мог дли человек, отсидевший, пусть и за дело, целый год в вонючей камере, сильно возлюбить эту камеру? Конечно же, нет. И как только стало возможно уехать из страны Гарик это сделал. Наплевав на мать и отца. Хотя знал, что врачи подозревают у отца рак. Что мать на пределе. Он им объявил: «Я всю, целиком, с вами вместе, ненавижу эту страну!» Рак не подтвердился, а у Розы — инсульт и конец. Семен… А что Семен? Что у него осталось, кроме бутылки? Собаки разве…
— А все-таки, — загляделась на длинную белокурую косу девушки, что стояла ко мне спиной и лицом к синеглазому бронзовому Есенину, — а все-таки, разве таким уж безобидным был Шор? Ведь у каждого человека есть недоброжелатели, а то и враги… Или завистники с шилом вместо сердца. Ну те самые, например, которых Никита Михалков назвал «молью с жалом»?
— Да я и был его первый враг! — объявил актер, выпрямляясь и глядя на меня с большим интересом. — Я ненавидел его за абсолютное равнодушие! Он не брал в расчет ни правых, ни виноватых. Он всех поголовно считал одинаково никчемными. Он не верил ни в какие перестройки и революции. Он не утруждал себя ни чтением газет, ни просмотром теленовостей. Он мог задушить своим неверием в благо любой порыв души. В подпитии способен был ударить какого-нибудь подвернувшегося претендента на место гения резким словцом или брякнуть из Эмиля Кроткого: «Вкрался в литературу, как опечатка! Не оглядывайтесь, это я о вас, о вас!» И меня не щадил. В подпитии. Мог сказать: «Дурак ты, Володька! До сих пор веришь в непорочное зачатие! В значимость четырех и даже двух театральных действий! В собственную значительность! В необходимость всей этой театральной муры для жизни граждан!» Он мог убить словом! Расплескать полноту души безо всякой жалости!
— И почему же вы дружили? Почему пришли его хоронить?
— Потому что он был оттуда, с войны, и потому абсолютно одинок. Как и я. Мы ведь вернулись отнюдь не с той войны, которую разрешалось описывать долгие-долгие годы. Мы вернулись из ада. Мы знали правду. Мы тащили её на своем горбу. Но вынуждены были молчать. Это Михайлов и подобные ему «патриоты» с легкостью необыкновенной описывали бои «по правилам», потом как было плохо в лесостепи в четырнадцатом году и стало замечательно в пятьдесят девятом, как было худо до семнадцатого в тундре и как стало прекрасно там же после постройки избы-читальни… Словом, зарабатывали любовь властей, а значит, орденки и блага. Мой смоленский крестьянский дед говаривал: «Не лезь, Володька, в дерьмо, даже если оно сверху медом помазано».
— Почему же вы не запили?
— Смоленско-крестьянская закваска! Тебя на части порубили, а ты не мешкай, срастайся! У меня мечта была сыграть Гамлета. А в Гамлеты с пивным духом и красным носом уж точно не запишут! Держался и… привык. Кроме того, меня не терзала, прости Господи, истеричная Розочка, не требовала денег и благ, чтоб «не стыдно было перед другими». Тут клубок. Иногда я понимал Гарика. Все смешалось — и несчастье, и психозы, и претензии… Такую маман трудно любить. С такой женой сложно не пить. Но Семен по-своему сострадал ей и любил её. Сколько чего пережили вместе! Хотя, — актер двумя пальцами отдернул от шеи бабочку-галстук и отпустил, чтоб щелкнуло, главная его беда, считаю, была в другом. Семен выпал из своего гнезда…
— Как это?
