— Ну… разная публика.
— Стало быть, рэкетирам по карману, а писателям нет?
Алешенькин даже как бы заалел от прилива праведного гнева:
— И писатели едят! Как же! Евтушенко, Вознесенский, другие…
— Понятно. При Советах тут же ели, и при демократии все одно богатенькие. Тогда почему они плачутся-то? Будто только и делали, что страдали?
— Этого не знаю. Это не мои разборки…
Этот типчик давно знал, что неуязвим, а суетился вокруг меня так, на всякий случай, возможно, по старой памяти, когда ещё газетное слово чего-то стоило…
— Если хотите — взгляните на меню, — предложил он мне.
Я взяла в руки глянцевитую расписную обложку, под которой скрывались листы с чарующими наименованиями блюд и не менее чарующими ценами. Читала я про бифштекс «а ля князь Болконский», кисель «а ля Лев Толстой» «куриная грудка в соусе а ля Федор Достоевский» со свистом. То есть буквально присвистывала, вбирая в себя нечаянные, необыкновенные сведения. Окончательно доконал меня «тушеный свиной язык а ля Николай Васильевич Гоголь» и проставленная рядышком баснословная цена.
— Ого-го! — сказала я. — Ого-го!
— Потише, — извинительно попросил меня хозяин этого по-своему уникального произведения. — Здесь… вон там… именно сейчас изволит кушать сам Отушенко… Из Америки приехал… Он в основном в Америке живет, хотя весьма одобряет прогрессивные рыночные тенденции в России.
Я глянула вкось и впрямь обнаружила полосатую длинную спину, загораживающую оранжевый полусвет настольной лампы… И пришла к выводу, что в этом нашем полубезумном мире, где давно уже нипочем человеческая жизнь и совесть, все-таки хорошо именно тем, кто давным-давно раскусил практическую бесполезность всяческого идеализма и употребил это знание себе во благо.
— А знаете ли вы поэта Тимофея Лебедева? — спросила я процветающего ресторатора Алешенькина.
У него сейчас же заболел зуб. Во всяком случае, он покривился лицом и молвил:
— Этот… это… не подарок! Мелюзга у нас там, в подвале.
— Какая мелюзга?
— Ну… всякие малоизвестные писатели, поэты… всякие безденежники… Мы им, отметьте, все-таки оставили подвал. Там буфет. Там можно тоже поесть… Но у них даже на буфет не бывает. Даже на чашку кофе… Они пьют и все. Балласт для общества — я так понимаю. А этот Тимофей Лебедев… простите за выражение… бесштанник и плебей!
— О! — сказала я.
— Я не кручу динамо! — тотчас упредил мое возможное недоверие успешливый ресторатор. — Я вынужден периодически вызывать милицию! И из-за Тимофея Лебедева в том числе!
Тимофей Лебедев становился мне вдвойне интересен. Я поблагодарила разговорчивого господинчика за полезные сведения и спустилась в буфет, а точнее — в подвал, темноватое, низкое помещеньице, оставленное ничтожным писателям-поэтам лишь из величайшего и только эмоционально обоснованного человеколюбия процветающего ресторатора Алешенькина.
Здесь не пахло евроремонтом, в этом скучном помещении, заставленном старыми столами безо всяких скатертей. Здесь витал дух дешевейшей столовки примерно девятнадцатого года. И первое, что бросилось в глаза, были лысые дядечки в усах, устаревшие ещё до перестройки, и дядечки в волосах, но седеньких, порядком поиздержанных. И ничего бы особого в этих персонажах не было бы, если бы они, немного внаклон, не ворковали с абсолютно молоденькими девицами.
Я так поняла: старички эти, будучи членами Союза писателей, возможно, в последний раз в своей жизни звенят шпорами, чтобы очаровать молоденьких, ещё восковой спелости, милашек, обольщенных уже одной возможностью находиться в знаменитом, малодоступном Доме литераторов и беседу беседовать с настоящим поэтом или писателем, который способен читать стихи или даже объяснять разницу между хореем и амфибрахием. Знала я, проходила… В свое время моя школьная подружка Ася сумела почти без памяти влюбиться в испитого старичка-поэта, километрами читавшего ей свои свежевыпеченные стишата о том, как он тоскует без родных деревенских березок… В конце концов она не выдержала и спросила:
— Отчего же вы не купите билет и прямиком в ту деревню? Это же просто!
— Девочка моя дорогая, — оскорбленно ответил поэт. — Нельзя подходить к творчеству столь примитивно, не вовлекая в процессе некие подкорковые ощущения…
Аська расхохоталась. На том и кончился её «литературно-поэтический роман»…
… Еще я углядела на столах весьма скудный ассортимент пищи. У иных пожилых и моложавых мужчин под рукой кроме полупустых белых чашечек с кофе вообще ничего не было. Но кое-кто держал у рта тонюсенький, с расческу, кусочек белого хлеба с налипшими на нем желтоватыми крылышками бабочки, которые оказывались тончайшим ломтиком сыра…
Бедностью пахло здесь! Обрывом всех путей и дорог, ведущих в мир достатка, относительного комфорта и веселой суеты тусовок, организуемых богатенькими Буратино!
А ещё я увидала, что за совсем отдельным столом сидит давешняя крючконосая мадам Алешенькина и на виду у прочего непрезентабельного, полуголодного люда жует и глотает какую-то явно мясную пищу да ещё под соусом… Мать твою…
