— В морду их! В морду! Коммивояжеры из Тель-Авива! А, боишься один на один?! У, сволочи продажные!
Мимо меня, пролетом через ступеньку, пронеслись два господина, одетые опрятно, и один из них на ходу бросил другому:
— Они взялись свою Русь спасать! С прокисшими от водки мозгами!
— Все идет как надо! Как надо, Давид! — отозвался другой.
Я вышла из Дома литераторов и попала в тишину московской вечерней улицы, озвученную только летучим шипением шин проносящихся мимо машин. Я пошла по Поварской, свернула на Тверской бульвар… Мне хотелось присесть где-нибудь тут, в уличном кафе, где белеют столы и стулья как-то приветливо по-южному, и выпить чашку кофе… Однако я знала, что мои среднестатистические финансы не позволят сделать этого. Просто обидно за одно сидение ухлопать столько же рубликов, сколько уйдет в домашних условиях за целых пять чашек вполне полноценного кофе…
«Мелочная ты становишься, Татьяна!» — упрекнула я себя, проходя мимо ажурной загородочки, где за пластиковыми ветвями плюща полускрывались эти милые белые столики и стулья. Но сейчас же и похвалила себя: «Правильно поступаешь, девушка! Это когда-то при разбитном социализме колониальные товары стоили гроши. Ныне же, вступая в какую-то там очередную стадию развития капитализма, — следует, как это делают цивилизованные американцы, англичане и прочие, считать каждый цент, франк, тугрик».
Увы! Смалодушничала! Шла, шла и… зашла в уютный закуточек под раскидистым кленом, села на белый пластмассовый стульчик и белого пластмассового стола… Кофе в белой чашечке пах так чудесно… Закатное солнце просквозило ярко-зеленые округлые листы пластмассовой повилики, и они стали очень похожи на настоящие. От голубой вазы с искусственным голубовато-желтым ирисом на белый столик легла врастяжку бледно-сиреневая тень.
Первый глоток горячего, горько-сладкого, пахнущего Бразилией, — и можно «забыться и заснуть», как сказал поэт… А там и помечтать: вот сейчас с тобой, Татьяна, и произойдет нечто необыкновенное… Например… вол всем белоснежном откуда-то… оттуда… с небес… спустится некто… не человек, а одна сплошная наинежнейшая улыбка, предназначенная тебе, одной лишь тебе…
«И конечно, это Нечто окажется тобой, Алешка, потому что только ты способен как-то уживаться со мной… как-то гладить… и еще, вдобавок, любить… Только ты…» — думала и посмеивалась про себя.
Как это получается — не понять, но получается именно так: мало кто из мужчин способен рискнуть и подойти ко мне, чтобы познакомиться. Чутье подсказывает им: «Остановись! Это не настоящая женщина! Это — журналистка! С такой намаешься!»
И впрямь сидела я с чашечкой одна-одинешенька под пение Эдит Пиаф, которую здешние хозяева заставили изображать французский стиль и… сортировала знания, сведения, полученные за день и касающиеся весьма любопытной личности малоизвестного драматурга и отчасти переводчика С. Г. Шора.
Что же получалось? А то, что С. Г. Шор мог умереть сам по себе, ибо пил крепко. И человек, который сидел с ним за бутылкой в последний для Семена Григорьевича вечер, мог и не травить его сознательно ядовитой водкой…
Только вот… только вот… почему имя С. Г. Шора оказалось в том «предсмертном списке», который кто-то, юморист какой-то, приклеивал несколько раз подряд к кресту на могиле В. С. Михайлова? случайное совпадение?
Нечаянная подробность: В. С. Михайлова не очень-то, выходит, чтили в писательских кругах. Это он для неосведомленных читателей казался едва ли не гением, личностью светлой до ослепления… А ведь вот кто-то, разумеется, не небожитель, осмелел или обнаглел до того, что взял и хохотнул в самый неподобающий момент, словно имел на это какое-то право или знал про Михайлова нечто…
Значит, что? Значит, следует уделить особое внимание жизни и творчеству В. С. Михайлова, пообщаться с его многими женами, детьми, близкими знакомыми…
… Жизнь, представьте, иногда тотчас выполняет ваш заказ. Едва я покинула кафешечку, едва ступила на тротуар — мне навстречу дама в лиловом, в черной шляпке с вуалью на рыжих крашеных волосах… Я, было, оторопела на миг, но моя журналистская беспардонность уже преградила дорогу этой самой даме, и я произнесла не без лицедейского надрыва:
— Как я рада! Извините, конечно, но именно сейчас я думала о вас…
— Кто вы? — нахмурились аккуратно подвыщипанные темно-шоколадные бровки.
Как же кстати оказалось то, что я запомнила её имя-отчество!
— Софья Марковна! — воскликнула я. — Как я рада, что встретила вас! Как я рада! Я журналистка… Я пишу статью о Владимире Сергеевиче… Я же права не имею обойти вниманием вас… ваше мнение… А зовут меня… Вот удостоверение… Я видела вас на похоронах Владимира Сергеевича…
— Да, да, — дама вздохнула. — Да, да… Конечно… Очень кстати… Но не сейчас же? Я сейчас спешу на прием в посольство…
