Наконец-то мы с Лебедевым остались наедине, друг против друга. Однако этот тихий миг опять едва не оказался под угрозой, когда Тимофей глянул в сторону стихотворца:
— Старичок! Опять новый галстучoк! Опять ты, паучок, жаждешь и сладкой жизни и чтоб тебя считали расейским патриотом? Только потому, что у тебя фамилия не Шницельшнауцер, а Попков? Не выйдет! Не обманешь! Не на тех напал! Вот из-за таких, как ты, хамелеонов, и нет на Руси лидера! Все места вы, штукари, позахватывали, залезли в телевизор и морочите людям головы!
— Уймись, Тимофей! Научись пить в меру! — отозвался отечески Попков. Как больному сказал, с которым связываться неловко, стыдно даже. И улыбнулся своей спутнице, девице-симпатуле… А она — ему. Она его, старенького, но неунывающего, уже научилась жалеть, судя по всему… А от жалости до любви, как известно, только один шаг…
Это понял и мой пьяненький Тимофей Лебедев, кротко посочувствовав молодой красоточке:
— Правильно поступаешь, мамзелечка. Не настаиваешь, чтоб разделся. И не настаивай. При таком галстуке он хоть куда! А без галстука-пиджака такой пейзаж-пассаж, хоть в омут головой…
Поэт-телевизионщик сделал вид, что на такую чепуху он тратить свой драгоценный для телемасс голос не станет. И я получила, наконец-то, возможность задать свой перекипевший вопрос Тимофею, у которого в седоватой бороде билась в истерике заплутавшая муха. Впрочем, она довольно скоро выскочила из волосяных дебрей и принялась как ни в чем не бывало расхаживать по краю моей чашки.
— Почему вы, Тимофей Егорович, дружили с драматургом Шором? Вы же весь такой…
— Не шали! — поднял он руку щитком. — Не кроши Тимофея совсем мелко! Тимофей хоть и пил, но разум не пропивал. Я против тех, кто живет в России, как в колонии, обирает «туземцев» и шикует по заграницам. Шор был другим. Он презирал ростовщиков! Он смеялся над хапальщиками! Он, может, первый изо всего российского народа сообразил, зачем главным лозунгом перестройки стал «Не гляди в чужой карман»! Он поинтересовался здесь вот, за рюмкой: «Любопытствую узнать, а почему не заглядывать-то? Если к тому же этот самый карман сшит вот только что из красного знамени?» Головастый мужичок он был! Со слезой при взгляде на обездоленных, бедствующих! За эту-то слезу я к нему со всей душой! Слеза такая дорогого стоит! А ещё — острый его язык. Как скажет — так в самое яблочко!
— По-вашему, он своей смертью умер? Или…
Тимофей Егорович затянулся дешевейшей сигареткой, прищурил один глаз, а другим, сияющим яростью, уставился на меня:
— Запросто! Это «или»! Запросто! Попортил кровушки всяким лизоблюдам, рвачам, подхалимам в звании писателей, поэтов, а также драматургов! Попортил! Резал напрямки, что думал про них!
— Но ведь и сам, насколько мне известно, писал не сказать чтоб как Мольер или Розов… Не блистал…
— В «обойму» не попал, вот и не блистал! — словно зарыкал на меня пьяненький поэт. — «Обойму» созидали вполне сознательно, её создавали, как надгробие. К примеру, первая двадцатка поэтов. Их и поминали во всех докладах, а о других, не менее талантливых, — ни слова. Получалось — все прочие бездари. А это неправда. Искусственные рамки, где все «свои». То же самое делается сейчас. Идет искусственный отбор тех поэтов, к кому благоволит, к примеру, телевидение. Вот их и показывают. Где остальные? А их «не дают». Нетути их как бы! Называется «паблисити», если по-иностранному. А по-блатному — «раскрутка». Разве вам, газетчику, это неизвестно? А вы сядьте и почитайте пьесы Семена Шора. Они с блестками нешуточного таланта. Правду говорю. А пал и пропал, словно и не бывало… Это наглецы, знать номенклатурная, умеет раскручивать сама себя или своих приятелей, чтоб потом всей стаей хватать сладкие куски от славы, привилегий… На них насмотришься — в петлю потянет. А посидишь, поговоришь с Шором — и человечество покажется не таким уж безнадежно пакостным…
— А что вы можете сказать о поэтессе Нине Николаевне Никандровой? Которая тоже умерла не так давно?
— Нина Николаевна? — Тимофей Лебедев прихватил губой завиток бороды, пожевал, выплюнул. — Ну писучая дама… Ну детская такая… Звезд с неба не хватала, но её печатали… Почему вы про неё спросили?
— Я вообще интересуюсь пожилыми писателями, поэтами, драматургами, как им живется, почему умирают…
— Понятно.
— Она с Шором могла где-то встречаться?
— Не видел. Не знаю. На собраниях разве… Или где-нибудь в Доме творчества, если приезжали на один срок…
— А вы с ней были в каких-нибудь отношениях?
