— Какой диагноз врачи поставили, от чего умерла твоя мать? — спросила я Дашу по дороге к Феликсу Пушкарскому, переводчику с немецкого.
— Сердечно-сосудистая недостаточность. Ну, это, говорят, всем почти пишут так…
Феликс Пушкарский в тот день, когда некий молодой человек от некоей фирмы разносил «благотворительную помощь», на месте отсутствовал. То есть его дачка была пуста, очень такая хлипенькая и облезшая, как и все прочие здесь, что свидетельствовало: у хозяев-интеллигентов на сегодняшний день есть денежки лишь на самое необходимое для выживания, но не на всякие, даже мелкие, плотницко-малярные работы, связанные с покупкой необходимых материалов и наймом рабочей силы.
— Ничему, ничему не стоит удивляться, — заявил этот худой человек в полосатой пижаме и расшлепанных, как блины, тапках. — Все кричат «налоги, налоги»! Словно слепо-глухие. Хотя знают, что налоги платят с единицы товарной продукции. А поскольку идет катастрофический спад производства, огромное количество предприятий разворовано, лежит, то какие налоги способны поднять страну? Есть такие? Нет! Есть масса шпаны, «жучков», прохвостов, называющих себя бизнесменами. Вполне допускаю, — он залез пятерней в свои седые растрепанные волосы, расколошматил их ещё больше и заключил: — Вполне допускаю, что некие хулигано-грабители запустили на наш участок своего сотоварища, чтобы он обследовал обстановку и доложил, есть ли тут возможность хоть отчасти озолотиться. Молодец с мешочками подарков это нонсенс, это из сказки для самых последних дурачков начала этой дебильной перестройки.
Мы сходили ещё к нескольким дачникам. Но никто из них никакого блондина не видел. Лишь девочка Маша, лет двенадцати, в чудесном ярко-желтом венке из одуванчиков, вспомнила:
— Я в кустах сидела, вон там, возле пруда, я окунулась и замерзла, я в полотенце сидела. Он… такой человек в джинсах, не наш, в синей шапочке с длинным козырьком, не на автобусную остановку пошел, а в лес повернул. За лесом, конечно, тоже есть остановка. Но автобус как раз к этой остановке, у пруда, подошел. Я ещё удивилась, зачем ему чапать через лес… Я ему даже крикнула: «Эй, вон же автобус!» А он словно не слышал ничего. Вот я и удивилась.
— Он что-нибудь нес?
— Нет, ничего, пустой шел.
Мы с Дарьей вернулись к ней на участок, сели на скамейку у деревянного стола. Голубоватые тени от яблоневых веток, усыпанных белым цветом, скользили по дощатой столешнице и на миг то и дело затеняли яркое солнечное пятно на круглом, как луковица, боку чайника с ситечком.
— Убеждена, — сказала Дарья, приподнимая и опуская крышечку чайника, мать поила его чаем. Она всех поит чаем. Но для этого ей надо было сходить в дом, включить чайник и принести оттуда чашки. Он мог предложить свою заварку. Мог сказать, что она какая-то удивительная. Моя мать — человек исключительно эмоциональный, она легко поддается… подавалась внушению. Могла, могла согласиться. И он дал ей какой-то отравы. Подсыпал в чай… Потом вымыл чашки.
— А что показало вскрытие?
— Говорят, никаких ядов в организме не обнаружено. Ничего, кроме клофелина. Но она, действительно, пользовалась этим лекарством. У неё гипертония, а клофелин ей по карману, не то что все эти дорогущие импортные лекарства.
— Ей что, очень мало платили в последнее время?
— Очень. За детские стишата всегда платили смешные деньги. За переводы чуть побольше. У неё был какой-то очень большой перевод. Она над ним сидела чуть ли не год. И получила, вроде, неплохо. Но долги накопились… Почти все, если не все, ухнуло в эту бездну. Я-то к ней со своими проблемами не лезла. Мы с Виталькой крутимся как можем. Я на рынке сумки продаю. Виталька после работы ездит бомбить на своем «жигуленке» до трех-четырех ночи. А как же! Дите же завели! Но мать мне все-таки от этих своих денег сунула немножко, прямо в бюстгальтер затолкала, чтоб я Юрику непременно купила педальную машину. В свое время не смогла это чудо техники приобрести Витьке, а уж он так хотел… ревел… Он вообще у нас ревучим был. Даже когда поступил в Суриковское — прибежал домой в слезах радости. Художественная натура, что с него взять! Мать очень, очень его жалела. Он запьет, а она свое: «Нервишки у него слабенькие. Моя вина. Он пережил столько после того, как облил себя кипятком. В три годика столько мук испытать!»
— Наверное, для него это будет большой удар… — сказала я.
— Когда узнает, что мать умерла? — Дарья поймала в ладонь падающий яблоневый лепесток и рассматривала его долго-долго. — Запьет. Крепко запьет. Я даже не знаю, что с ним будет дальше… Сегодня художников тьмы и тьмы. А покупают все больше модерновых, с сильным подвывихом. Правда, ему повезло как-то. Он сделал портрет Екатерины Великой, ну, копию с известного портрета. Тут же купил какой-то англичанин, заплатил хорошие деньги. Дальше — опять жди удачи и прозябай. Обычное, в общем-то, дело… Его две жены бросили. Не кормилец, а так… мечтатель. Но дочке своей Настеньке старается помогать. От первого брака Настенька. Ее мать Людмила вроде меня — филолог-массажистка. Во гибрид!
