— Почему ты, Дарья, ничего не говоришь про ограбление? Этот тип что-то взял на даче? Украл?
— Будильник на батарейках. Но разворошил и постель, и бумаги в шкафу. Искал, значит, серебро-золото. Это у моей-то матери! Во идиот! Во придурок! Во гадина! Со зла, небось, поломал клавиатуру на машинке. И порвал нас с Витькой. Ну снимок: мы из моря выходим в белых панамах и смеемся. Мне десять, а Витьке четырнадцать. Мать тогда получила хороший гонорар за какую-то свою книжку. У Витьки астма началась. Врачи посоветовали отвезти его в Крым, на восточное побережье. Ну и мне досталось заодно красивой жизни.
… Мы подъезжали к Москве, когда Дарья вжикнула молнией на сумке раз десять, не меньше, и, глядя на меня в упор тусклым от слез взглядом, проговорила:
— Почему-то я очень, очень верю, что ты сможешь… ну как-то… что-то… У тебя характер! Нельзя, никак нельзя было убивать мою мать, грешно до жути. Нищая женщина по сути в свои пятьдесят два года… Вот ещё загадка бытия: почему одни могут становиться богатыми, а другие — никак? Мы, даже когда был жив отец, все равно всегда перебивались от зарплаты до зарплаты, все равно только «дырки затыкали»… Дачку строили все хором: с помоек собирали доски, дощечки, то, се… Вон редактор страшно оппозиционной к режиму газетки «Правдивые новости» прикупил на днях квартиренку за двести тысяч «зеленых», и ничего. Ну ладно, у властителей в карманах «баксы», шуршики шуршат, но этот-то, что все о чести, о совести печется! Где накопал эдакие деньжищи?!
— Может, врут?
— Ха! Лично я его жене делала массаж. Уже в той новой квартиреночке из пяти комнат с холлом, как футбольное поле.
— Кому-то дано, кому-то не дано, — высказала я нечто скользковатое и мутное. — Если уж гении сплошь да рядом умирают в нищете… Что прежде, что теперь…
— Зато Михайлов умер в богатстве, — сказала Дарья недобрым голосом. Весь в лауреатстве и орденах. При очередной молодой жене.
— Работал, как вол, говорят…
— Ну это-то да, — согласилась Дарья. — Этого у него не отнять. Но моя мать тоже ведь не сидела, а вкалывала… Обидно мне, Танька! Он вон успел столько баб перетрахать! И все равно — «выдающийся»… Вон он, вон! Из киоска на нас глядит! Видишь, со свечкой в руке? Прежде коммунистом был, а теперь всюду со свечкой… Мемуары выпустил — «Раздумья о былом».
— Да, ведь он не один такой! Чего к нему придираться!
— А ты забыла, что ли, что моя мать из-за него умерла?
— Ну ты преувеличиваешь! Он-то, покойник, при чем?
— Хочу и преувеличиваю! На его ведь могиле какой-то гад вешал листок с фамилиями, где и моя мать? На его!
— Ты несправедлива.
— Пусть! Какая-то все это чушь собачья: восьмидесятилетний старикан женится на сорокалетней!
— Зря ты так… Можно ведь и так посмотреть: какой могучий старикан, однако! Пишет в восемьдесят толстенную книгу мемуаров и живет с сорокалетней! Какая же в нем мощная энергия жизни сидела! Какое уникальное жизнелюбие! Танком не пробить!
— Это уж, Танька, точно! Он как-то тут отвечал по телеку на вопросы, способно ли что-то его сильно разволновать и выбить из колеи. Могучий старец ответил, мол, никогда стараюсь ничего близко к сердцу не принимать… О как! Может, я тогда на него и разозлилась? Ну как можно так беречь свое сердце? Тем более писателю-поэту? Захочешь — не получится. А моя мать всегда все принимала… когда Витька разошелся с Людмилой разволновалась до потери пульса… Над хроникой о чеченской бойне плакала и не могла наплакаться. Осиротелому мальчику-инвалиду послала деньги, сколько смогла. И на дом, где живут несчастные дебилы, выслала. За что же её убивать?
— Дарья, — сказала я, — все, что смогу, — сделаю. Постараюсь. История, действительно, из ряда вон. Если это убийство, то какое-то нелепое, бестолковое. Или же… вдруг ты не знаешь что-то из жизни твоей матери?
— Да ты что! Да она всегда вся была на виду! — почти возмутилась Дарья. — Либо убирается, либо обед варит, а в промежутках стучит на машинке… Если сходит в газету или журнал или издательство — обязательно расскажет, что там было, взяли ли её рукопись, сколько будут платить… Что можно скрыть друг от друга в нашей малогабаритной трехкомнатной? Или здесь, на дачке? Нет, нет, не в ту сторону надо идти за грибами… Но в общем-то твое право. Чего я лезу со своим…
— Жаль, конечно, — сказала я — что твой брательник уехал. Может, он бы что подсказал…
