Позавтракав, Дмитрий Данилович прошел в кабинет, сел за стол и попытался сосредоточиться. Что после вчерашних возлияний было ох как непросто. Его так и подмывало подойти к буфету и опрокинуть в себя рюмку-другую. Однако он мужественно боролся с этим постыдным желанием. Нужно быть трезвым, когда Сашенька вернется… Если вернется…
«Сашенька, дорогая, как ты могла бросить детей, бросить меня?» — в который раз репетировал обличительную речь Дмитрий Данилович.
Где черти носят Выговского? Ему давно пора явиться.
Дмитрий Данилович встал и, ругая самого себя за паралич воли, подошел к буфету. Однако вытащить рюмку и бутылку сразу не смог — перед ними уселся Обормот. Разложив пушистый хвост, уставился на хозяина осуждающим взглядом.
— Прав, каналья, конечно, прав, — вздохнув, согласился с ним Тарусов и даже почесал коту за ухом.
Обормот довольно заурчал.
За окном на улице раздался странный звук. Дмитрий Данилович кинулся к подоконнику, отодвинул портьеру и схватился за сердце. У парадной с револьвером в руке стояла Сашенька. У ее ног валялся окровавленный мужчина, поодаль (и тоже в снегу) Лёшич, чуть дальше Выговский. Обормот запрыгнул на подоконник и, увидев хозяйку, истошно закричал. Сие привело Тарусова в чувство. С криком «Сашенька!» он выбежал в коридор, накинул шубу, трясущимися руками открыл замок и, перепрыгивая ступеньки, помчался по лестнице.
«Черный» извозчик Кондрат внимательно вслушивался в городской шум, чтобы не пропустить выстрел. Приткнуться ему удалось лишь на углу с Воскресенским. Увы, более удобные места были заняты ломовыми санями, что разгружались у многочисленных лавок. А тут еще назойливый господин в пенсне:
— Я заплачу. Хорошо заплачу.
— Не могу, барин, пассажир велел обождать, — сперва миролюбиво объяснял Кондратий.
— Ничего, другого наймет, на вокзал тороплюсь.
— Так денег должен…
— Я за него рассчитаюсь.
С этими словами господин в пенсне решительно залез в сани. Пришлось спрыгивать. Помахивая хлыстом, Кондратий схватил обладателя пенсне за воротник и выволок на тротуар:
— Занят, говорю.
— Да что ж такое? — Господин в пенсне стал апеллировать к дворникам, которые с интересом наблюдали за происходящим. — Вы видели? Зовите полицию.
— Чтоб тебя, — огрел напоследок господина хлыстом Кондратий и вскочил на облучок.
— Свистите городового, ну же! — закричал дворникам господин в пенсне.
Кондратий полетел по Сергеевской. У дома, где «точил ножи» Кислый, сбавил ход, пытаясь выискать местечко, чтобы встать. Вдруг появилось? И тут прогремел выстрел. Извозчик посмотрел назад и увидел упавшего Выговского.
— Тпру, — скомандовал Кондратий лошадке.
Но дальше случилось непредвиденное: какой-то господин, завязав драку с Кислым, выбил у того из рук револьвер. «Ремингтон» откатился к ногам барыни, которая выпала из саней, и та, подняв его, выстрелила в Ромку.
Кондратий взмахнул кнутом:
— Пошла, залетная!
— Стой, обезьяна, стой, — раздался сзади знакомый голос.
«Кислый, — сообразил Кондратий. — С ним шутки плохи!»
И потому скомандовал:
— Тпру!
Кислый вскочил в сани:
— Гони!
Кондратий хлестнул уже от души, и лошадка пошла изо всех сил.
Уже бежали и свистели городовые. А Сашенька будто окаменела. Фраза: «Я убила человека» — нестерпимой болью билась у нее в сердце.
На службу Иван Дмитриевич опоздал из-за супруги. Дернул ее лукавый раскрыть за завтраком «Ведомости», в которых проныра-репортер, что крутился вчера на Казанской, тиснул заметку о нападении на квартиру Желейкиной. И откуда только прознал, что Иван Дмитриевич отвез «бланковую» на Большую Морскую, 24 и устроил на ночь в собственном кабинете? Кто из агентов ему шепнул?
За двугривенный, заработанный бессовестным подчиненным, пришлось отдуваться Крутилину:
— Значит, Машкой ее звать, — отбросила газету Прасковья Матвеевна.
— Кого? — спросил Крутилин, погруженный в размышления о предстоящем дне — какие бумаги следует отписать срочно, а какие можно и отложить, кому из агентов поручить то или иное задание.
— Полюбовницу твою.
У Ивана Дмитриевича едва не вырвалось, что не Машкой, а Гелей, однако он вовремя спохватился:
— Сколько раз повторять, нет у меня любовницы.
— На, почитай, уже в газетах пишут.
С ума, что ли, «бутербродники» сошли?
Прасковья Матвеевна кинула в мужа «Ведомостями»:
— Я давно догадывалась, — продолжала она обличать. — «Одеколонь» вдруг завел, исподнее каждый день меняешь, домой приезжаешь за полночь.
— Служба такая.
— Машку тискать?
— Замолчи! — вскочил Иван Дмитриевич, пробежав по строчкам глазами. Слава господи, не про Гелюшку. — Даже понять не можешь, что прочла. А берешься делать выводы. Черным по белому написано: «Нападение на свидетельницу».
— Свидетельниц в собственном кабинете не селят.
— Так только на ночь. Желейкина сегодня же к сестре в Кострому уедет.
— Почему в камеру не сунул?
— Так она с ребеночком.
— Так у тебя и ребеночек от нее?
— Сбрендила? Клянусь, что не мой.
— Икону целуй.
— Да хоть весь киот. — Иван Дмитриевич подбежал к образам и стал по очереди чмокать иконы.
— Значит, нет полюбовницы? — уточнила Прасковья Матвеевна.
