— О, Молли, — сказал я. Мой голос дрожал, а когда я притянул ее ближе, задрожали и руки. Я держал ее, целуя ее лоб и глаза.
Она обвила меня руками.
— Я знала, что ты будешь доволен. И удивлен, — радостно сказала она и уселась напротив меня. — Я попрошу слуг принести колыбельку с чердака. Я нашла ее несколько дней назад. Она все еще там. Это прекрасный старый дуб, все еще очень крепкий. Наконец-то она перестанет пустовать! Пейшенс пришла бы в восторг, узнав, что в Ивовом лесу родится ребенок Видящих. Но я не буду использовать ее детскую, она слишком далеко от нашей спальни. Я думаю сделать детскую в одной из комнат на первом этаже, для себя и для нашего ребенка. Может быть, это будет Воробьиная комната. Я знаю, что становлюсь все тяжелее и не хотела бы слишком часто подниматься по лестнице…
Она продолжала, задыхаясь, подробно излагать свои планы, рассуждая о пологах, которые перенесет из старой швейной Пейшенс, о том, что нужно хорошо вычистить гобелены и ковры и о том, как хотела бы прясть и окрашивать овечью шерсть специально для нашего малыша. Я слушал ее, немея от ужаса. Она отдалялась от меня, ее разум попал в место, куда я не мог последовать. Я видел, как она постарела в последние годы, заметил, как отекают у нее пальцы, как иногда она останавливается на лестнице, чтобы отдышаться. Не раз слышал, как она называет кухарку Тавию именем ее матери. В последнее время Молли могла сделать работу наполовину и начать бесцельно блуждать. Или могла войти в комнату, оглядеться и спросить меня: «Зачем я сюда шла?»
Нас смешили такие случаи. Но не было ничего смешного в этих спутанных мыслях. Я прижимал ее к себе, пока она лепетала о своих планах, которые, очевидно, обдумывала последние несколько месяцев. Мои руки обвились вокруг нее, но я боялся, что могу ее потерять.
Ведь тогда я останусь совсем один.
