«Философ и искусствовед Михаил Александрович Лифшиц рассказывал о междоусобных схватках среди интеллигенции в 30—40-х годах. Политические ярлыки были метательными снарядами этой борьбы, а доносы, или, как тогда выражались, «своевременные сигналы» — ее орудиями. «Участвовал ли я в этом? — спрашивал Лифшиц и отвечал: — Все участвовали, и я тоже. Иначе нельзя было ни писать, ни печататься, ни существовать в литературе. Ну, например, Нусинов выступает в прессе и обвиняет меня в том, что я искажаю марксизм, отрицаю роль мировоззрения в творчестве или не признаю сталинское учение о культуре. В его своевременном сигнале дан набор проступков, тянущий на 58-ю статью. Если я промолчу, вполне возможно, что меня посадят. Чтобы избежать этого, я публикую статью, в которой доказываю, что Нусинов не признает диктатуру пролетариата или отрицает лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Я даю шанс сесть в тюрьму и моему оппоненту. Я такой же доносчик, как и Нусинов, а то, что сажают его, а не меня, — это уже лотерея или убедительность аргументов и искусство полемики. Впрочем, сажали и вне зависимости от убедительности доводов в споре».
Сегодня эти признания могут показаться циничными, но в неэвклидовом моральном пространстве искусно сформированного противочеловечного общества действовали моральные нормы человека, находящегося под пыткой»196.
А ведь представьте, «сигнал, тянущий на 58-ю статью», попадает к следователю НКВД, к прокурору, к судье. Что им делать? Сидеть сложа руки, чтобы их обвинили в попустительстве?
Разве Сталин приказывал писать доносы друг на друга?
И смотрите, как «мудро» Ю. Борев оправдывает эту подлость: «неэвклидово моральное пространство»! А кто его создал? Лифшицы и Нусиновы своими доносами! «Моральные нормы человека, находящегося под пыткой». Оказывается, по Ю. Бореву, моральные нормы человека должны меняться в зависимости от условий, в которых он находится. Но Иисус и на кресте исповедовал те же моральные нормы, что и до распятия, и на кресте ни на кого не доносил, не предавал, в отличие от Иуды, который предал и без пыток. Кстати, а кто пытал в это время Лифшица с Нусиновым? Ведь они могли уйти с работы, где, как они считали, нужно доносить, на работу, где этого не требовалось, например, стать рабочими. У Животных и мысли такой нет.
Но интеллигенция ляжет под любую власть и будет нахваливать и Сатану, если он заплатит ей на 10 центов больше, чем Бог. А главную опасность заговоры представляли все же для партийной номенклатуры, поскольку в случае удачного заговора ей практически без вариантов грозила смерть. Причем для партийной номенклатуры опасность была и сверху, и снизу. Она боялась, с одной стороны, что заговорщики захватят власть в Москве и, соответственно, сметут их с должностей «сверху», с другой стороны, сталинская Конституция угрожала тем, что партноменклатуру могли не избрать в ходе местных выборов, поскольку всех партфункционеров и деятелей Советской власти на местах избирали местные коммунисты и избиратели. Поэтому дальнейшие события развивались следующим образом.
Через три месяца, в конце июня 1937 г., вновь собирается на пленум ЦК высшая партноменклатура ВКП(б). Накануне стремительным ударом Советская власть разгромила верхушку военного заговора в армии, обстановка в стране чрезвычайно нервозная. Историк Ю. Жуков, ознакомившийся со стенограммами пленума, так описывает события.
