Чего Марк не знал, так это того, что старик видел его маленький план насквозь и втайне посмеивался над надеждами капитана. Впрочем, как-то препятствовать его неумелым попыткам затянуть щенка в слуги одного из великих кланов он не собирался. До этого момента.
Каждый выживает как может – такова суровая правда. Нет ничего удивительного в попытке вчерашнего простолюдина, каковым и был Марк, вытянуть максимум из сложившейся ситуации. Однако чего он не должен был делать, так это пытаться своими неумелыми речами манипулировать им, Шан Фаном! На такое старик попросту не мог закрыть глаза. Конечно, из-за этого маленького инцидента он не станет относиться к сопляку как-то иначе – много чести, но вполне может создать господину Боу небольшие трудности…
Сам Эдван, пребывая в счастливом неведении относительно планов этой парочки, в этот момент изо всех сил пытался разобраться в себе и своих чувствах. Его скорбь по погибшим родным и близким никуда не пропала, а продолжала давить невидимым грузом, стоило ему вновь остаться одному. От холодной пустоты не осталось и следа, в сердце парнишки поселился страх. Страх за собственную шкуру. Он как нельзя лучше осознал, что остался совсем один в городе, где всем нужны лишь знания, сокрытые где-то в глубинах его памяти. Эдван боялся, что как только выдаст их, его жизнь перестанет представлять для города хоть какую-нибудь ценность, и он вновь окажется где-то за стенами, один на один с диким зверьём. Ведь во всей долине больше не было поселений, где бы он мог спрятаться. Город остался последним оплотом человечества. По крайней мере, других он не знал. Ни отец, ни даже одарённые не могли пробиться за пределы Туманной чащи или пробраться сквозь древнее ущелье Ша-Суул, которое вывело бы их из долины. Никто не знал, что находится за их пределами, но, если судить по количеству тварей, обитающих в глубине леса, ничего хорошего.
При мысли о зверье рана в груди заныла с новой силой. Воспоминания о побеге из леса ярко вспыхнули в разуме Эдвана. Он застонал от фантомной боли, вжался в подушку и стиснул зубы, проклиная свою слабость и трусость. Ненависть поднялась из глубин его души и полностью захлестнула разум. Он вспомнил клятву, данную на бегу и повторил её вновь.
– Вырежу всю их стаю до последней макаки, – злобно прошипел Эдван, сжимая рукой одеяло, – перебью всех до единого, даже если умру сам. Клянусь.
Глубоко вздохнув, Эдван упал на кровать и уставился в потолок. Скрипнув зубами, он заставил себя успокоиться, изо всех сил постарался отбросить скорбь, не позволяя себе вновь упасть в пучину горечи и печали. Отец бы не одобрил такого поведения. Судьба дала второй шанс, и было бы глупо потратить его на литьё слёз по умершим. Он должен… нет, обязан выжать из Города максимум. Развить дар в этой их академии, научиться сражаться и стать настолько сильным, чтобы проклятые твари боялись подойти к нему. Да. И тогда ему больше не будет страшен внешний мир, и никто не посмеет даже задуматься о том, чтобы выгнать его из Города… только так, и никак иначе.
«Надеюсь, знания из-за грани мне в этом помогут, – подумал Эдван и, наморщив лоб, прошептал: – Вот только как же их достать?»
В который раз Эдван проснулся в холодном поту и чудом удержался от испуганного вопля. Ему снова снился проклятый медведь. Огромный и злющий, с холодными когтями, что прочнее стали. И каждую ночь эти когти насквозь пробивали его грудь в том месте, где была рана, и он чувствовал холодок внутри, у самого сердца, словно его жизнь могла оборваться в любую секунду. Дошло до того, что в эту ночь он практически не спал, боясь вновь оказаться один на один со свирепым зверем. Увы, болезненное тело победило испуганный разум, и под утро Эдван забылся… на свою беду.
С момента его пробуждения в Городе прошло четыре дня. За это время он так ни разу и не покидал маленькой комнатушки, которая стала для него новым домом. Практически всё время он лежал: или спал, или изо всех сил пытался почувствовать энергию вокруг, ощутить её движение и дыхание, как тогда, на грани смерти, но, увы, ничего не выходило. Единственным человеком, с которым он виделся за всё это время, был невзрачный горбатый мужичок со спутанными волосами, который приходил менять повязки, носил еду, воду и лечебные снадобья. Каждый раз, когда Эдван вынужден был глотать пилюлю или пить странно пахнущее травами варево, он вспоминал слова старика Фана о долге перед Городом, и настроение его сильно портилось, будто, принимая новую порцию лекарства, он всё глубже рыл себе яму.
