Перекрестившись, курьер вошел в покои. Царь сидел на кровати, а на его коленях разместились сразу две девицы — по одной на каждом. Не замечая вошедшего, Петр нежно поглаживал женские перси, вызывая у девиц веселый смех. Похоже, что здесь он научился некоторым галантным приемам. Ведь самое большее, на что он был способен прежде, так это шлепнуть по пышному заду понравившуюся женку или смеха ради зарыться колючими усами в ее грудь.
Отбив от порога двадцать поклонов, посыльный обратился к Петру:
— Государь…
— Чего хотел? — весело поинтересовался Петр у оробевшего посыльного.
— К тебе письмо от князя Ромодановского.
Царь мгновенно сделался серьезным.
— Пошли вон, — стряхнул он девиц с колен. И, повернувшись к Меншикову, который сидел в углу комнаты, распорядился: — Дай им по талеру. Хотя они и того не отработали. Я за талер сразу трех девиц могу купить!
Взяв по монетке, девушки удалились, громко стуча каблуками по деревянной лестнице.
— Давай сюда пакет! — вскинул руку Петр.
Подскочив к государю, рассыльный протянул конверт. Разломав сургучовые печати, Петр вытащил грамоту. Быстро прочитав, небрежно засунул его обратно в конверт.
— Грамоте обучен? — обратился он к посыльному.
— А то как же, — обиделся отрок. — Я еще немецкий знаю, по-голландски говорю.
— Ишь ты какой прыткий, — одобрительно протянул государь. — Молодец, пиши… «Генералиссимусу князю Федору Юрьевичу… Мой дорогой король…»
Посыльный удивленно посмотрел на Петра.
— Так и писать, государь?
Царь Петр всплеснул руками:
— Послал мне господь подданных! Сказано же было — король! Он же за меня на государстве остался, а я всего лишь бомбардир Петер Михайлов. «Письмо вашего величества, государя моего милостивого мне передано». Написал?
— Написал, государь, — поспешно согласился посыльный.
— «Прочитал с интересом. Про изменщика и холопа окольничего Степку Глебова ведаю. Допрошен с пристрастием. А теперь помоги мне спровадить государыню Евдокию Федоровну в монастырь. Для этого отправляю Степку Глебова с посыльными в Россию. Было у нас с ним условие, о чем тебе, любезнейший и милостивый князь Федор Юрьевич, было отписано ранее. Пусть дьяк Маршавин за Степкой присмотрит, дабы сделано было так, как задумалось. О государыне Евдокии Федоровне желаю знать все, а потому не следует принимать слова Степки на веру. Ты его испытай да поговори с ним пообстоятельнее, как ты умеешь. Мне важно знать правду. Как сознается в грехе, отпусти, но глаз с него не спускай. Он мне нужен как свидетель, ежели патриарх не поверит». Успеваешь?
— Успеваю, государь.
— Хм… И почерк у тебя хороший. Может, тебя в писари определить? Ладно, подумаю, что с тобой делать. «А на том кланяюсь тебе, холоп твой, бомбардир Петер Михайлов». Алексашка! — громко окликнул государь. — Сургуча не жалей. Запечатай грамотку! А ты, — повернулся он к посыльному, — чтобы в срок донес, иначе шкуру спущу!
— Стало быть, прибыл Степан? — спросил Федор Юрьевич, запахивая полы кафтана.
— Прибыл, князь, — бойко отвечал Егорка.
— Ишь ты, — хмыкнул невесело Ромодановский. — Чего ж тогда перед моей милостью не предстал? Это что ж такое получается? Считает, что я по всей Москве должен за ним бегать? — Сердито собрав брови на переносице, добавил: — Ну ежели он так хочет, тогда окажу честь. Побегаю! Вот что, Егор, готовь карету к выезду.
— Слушаюсь, князь! — отвечал исправник и тотчас заторопился на конный двор.
Грузный, огромный Федор Юрьевич не был малоподвижен. Он будто бы не ходил, а катался по двору, как огромный ком, заставляя челобитчиков в страхе разбегаться по сторонам. Прокатится такая глыбища по телесам и, не заметив, последует далее.
Вылетев на порог, Федор Юрьевич утер пот, проступивший на лбу и, поманив к себе пальцем десятника, спросил:
— Готово?
— Все сделали, Федор Юрьевич. А еще веревки заготовили, если вдруг шалить начнет.
— Тогда поехали! Запрягай коней.
Как и подобает князю, Федор Юрьевич выезжал в карете, запряженной шестеркой резвых коней, которую всегда сопровождали две дюжины всадников, вооруженных пищалями. Если выезд был недалеким, то к ним присоединялось еще с полсотни слуг с бердышами. К ним присоединялось пять трубачей, возвещавших о выезде знатного вельможи. В сей раз ехать было недолго — всего-то пересечь две улицы, а там и дом опального Глебова.
Почесав затылок, Ромодановский добавил:
— Трубачей не надобно… Голова с похмелья болит. Пеших тоже.
— Сделаем, князь, — поклонился десятник.
— Шубейку мне принеси, — распорядился Федор Юрьевич, взглянув в посеревшее небо. — Не ровен час, застужусь!
— Сейчас, батюшка, — подскочил денщик с соболиной шубкой наперевес. — Вы бы рученьки в рукава.
— Дурень, — беззлобно отозвался князь Ромодановский, — а дородность подправить?!
— Ну конечно, батюшка, — застыл денщик с расправленной шубой.
Расслабив ремень, князь Федор Юрьевич подвязал его под самый живот, от чего стал выглядеть еще более внушительно.
— А вот теперь можно и шубейку!
