— Называла его соколом да голубем сизокрылым, а себя при нем — голубкой. Говорила, что дождаться не могла, пока свечереет.
— Сколько раз он приезжал?
— Видела его три раза. А когда уходил, так государыня его до самых монастырских ворот провожала.
— При патриархе все это скажешь?
Монахиня только вздохнула:
— Как не сказать…
— Грамоте обучена?
— Знаю, князь.
— Черкни вот здесь, сестра, — пододвинул Ромодановский бумагу.
Тонкие пальцы монахини неуверенно оплели гусиное перо, и заостренный кончик аккуратно вывел закорючку.
— А далее что? — с надеждой спросила инокиня.
— Эх, мягок я, сестра. Мне бы тебя с крысами подержать, чтобы неповадно было в следующий раз правду утаивать. Матвей, проводи нашу гостью до ворот. Пускай к себе в монастырь направляется.
Монахиня продолжала стоять, искусав до красноты губы:
— Сына… не тронешь?
— Не трону, сестра, в монастырь отведу. Ну чего стоишь? — насупился князь. — Топай, пока я не раздумал!
Евдокия Федоровна предчувствовала, что князь Ромодановский готовит нечто против нее, но что именно, предположить не могла. Молясь целую неделю перед иконами, она надеялась, что лихо пройдет стороной.
Но вот как-то утром дверь в ее покои распахнулась и в комнату, вытаращив глаза, вбежала взволнованная боярышня.
— Матушка, матушка, князь Ромодановский заявился!
— Вот как… Чего он хочет?
— С тобой поговорить.
Слезы Евдокии мгновенно высохли. Лицо погрубело, состарилось. Вскинув горделиво подбородок, она произнесла:
— Скажи ему, что не буду разговаривать… Впрочем, нет, сошлись на то, что хворая я.
Через толстые белила на лице боярышни пробивался крепкий здоровый румянец, так ее украшавший.
— Говорила я ему об этом, государыня, так он меня слушать не желает.
— Что же он тебе ответил?
— Ой, матушка, даже и произнести боязно. Если, говорит, царевна меня видеть не желает, так я к ней силком заявлюсь.
Евдокия помрачнела. А ведь и заявится, ирод, с него станется.
Покои Евдокии являлись тем местом, где она господствовала безраздельно. Здесь она жаловала и наказывала, любила и привечала. Здесь так же, как и в свите государя, имелись свои баловни и отверженные. Здесь создавались политические «партии», каждая из которых боролась за влияние над государыней. Вот только борьба тут, среди женщин, приобретала более коварный и изощренный характер.
Царевне ближние боярыни нашептывали на соперниц, наговаривали хулу, и она, своей волей, могла наказать неугодную, а то и просто отправить с глаз долой в монастырь.
Здесь ревность и привязанность часто шествовали рука об руку, ненависть и любовь были столь тесно переплетены, что их невозможно отделить друг от друга. Каждая из боярынь и мамок готова была на предательство и ложь, чтобы хотя бы на вершок приблизиться к государыне.
И вот сейчас владения Евдокии могли быть уничтожены главой Преображенского приказа…
— Хорошо, скажи ему, что я сейчас выйду, — не без усилия выдавила государыня. — И пусть в покоях не шибко отирается, у меня там парча да шелк. Накидку мне соболиную! — пожелала царевна. — Не пристало мне перед худородными в простом платье предстать. И пусть боярыни с мамками меня под руки держат!
К Федору Ромодановскому государыня вышла в сопровождении двух дюжин мамок и боярынь, которые, выстроившись вереницей по обе стороны от царевны, поддерживали ее под локоток. Боярышни, склонив в покорности головы, двигались следом. Обступив Ромодановского, застывшего у порога скалой и закрывавшего выход, они обескураженно взглянули на государыню. В прежние время Евдокии Федоровне достаточно было лишь рассерженно свести брови к переносице, чтобы сокрушить любую твердь, а тут как не хмурилась государыня, а князь только в усы усмехался.
— Мне с тобой, Евдокия Федоровна, переговорить надобно, — негромко произнес он.
С правой стороны руку царевны поддерживала Лукерья Черкасская — некрасивая боярыня с побитым оспой лицом, а с левой, так же бережно, держала царевнин локоток боярыня Василиса Нарышкина. За ними стояли боярыни чином поменьше.
— А ну пошла отсюда! — Ромодановский пнул носком сапога карлицу, топтавшуюся у его ног; отскочив, она в страхе посмотрела на главу Преображенского приказа. — Поразвелось! Еще раз появишься, зашибу! Поговорить бы, государыня…
— Чтобы я наедине с мужчиной осталась? — удивленно вскинула брови Евдокия. — Что тогда обо мне думать будут?
Князь недобро хмыкнул:
— Уж мне бы ты не говорила, государыня, ведаю я! Ну что ж, коли не желаешь, тогда при челяди беседовать будем.
За спиной князя сгрудилась дюжина солдат Преображенского полка. В диковинку им было пребывать во дворце. По вытянутым лицам становилось понятно, что хотелось им пройти внутрь, но воле Ромодановского перечить они не смели. Нынче князь — главный на Руси. Так что и стояли дурнями посередине комнаты.
— Говори!
— А не пожалеешь, государыня? Дело-то особое.
— Это как богу будет угодно.
Боярыни под строгим взглядом князя Ромодановского наклонились еще ниже. Не слышать бы да не видеть ничего, но не бросишь же царевну!
