— Я тут твоих монахинь порасспрашивал из Богоявленского монастыря, так что не обессудь, государыня…
— Полно тебе, князь. Говори, зачем пришел.
— Так они в один голос поведали о том, что грех на тебе имеется, матушка…
Ромодановский выдержал паузу. Не дрогнула государыня, смотрела как прежде прямо, вот только щеки слегка порозовели.
— Ой, как грешна, — закачалась голова князя. — В прелюбодеянии замечена… С окольничим Степаном Глебовым.
— Напраслина это, — холодным тоном отвечала государыня. — Навет пред мужем моим и государем.
— Навет, говоришь, матушка? А только ведь, кроме показаний монахинь, у нас еще кое-что имеется. Письма твои, что ты Глебову писала! Или отрицать будешь? В них ты его называла «мой сердешный друг да радость моя». — Скривившись, добавил: — А в последнем письме приписочку такую сделала, что «целуешь его во все члены». Может, хочешь сказать, что не ты писала это письмо?
С лица государыни сошла кровь.
— А только твою руку челядь признала. И еще Степан Глебов на каждом твоем послании приписывал: «От царевны Евдокии». Может, ты не веришь? Матвей! — громко позвал Ромодановский.
— Я здесь, Федор Юрьевич, — палач протиснулся вперед из-за спин солдат.
— Письма при тебе?
— При мне, князь! Храню их как зеницу ока. Пожалте, Федор Юрьевич, — вытащил он грамоту.
Ромодановский взял эпистолу, бережно развернул.
— Узнаешь свою руку, Евдокия Федоровна? — тряхнул он листком бумаги. — А это еще что за приписки? Хо-хо… Читаю! «Чего же ты, окаянный, государыню-то мучаешь? Она без тебя извелась, так что ей теперь белый свет не мил». Наверняка верная тебе Анна Кирилловна писала… Не мешало бы и ее под кнут уложить. Так чего же ты молчишь, матушка? Может, тебе язык кнутом развязать? Так я Матвея попрошу, подсобит он тебе, он большой мастер в этом деле. Даже если язык в узел стянешь, так он все равно его развяжет.
— Как ты смеешь, холоп, с государыней так разговаривать?! — прошипела Евдокия Федоровна.
— Холоп, говоришь, — ухмыльнулся Федор Юрьевич. — А только на Руси я теперь для всех батюшка. Царем Петром за хозяина поставлен. Так что в моей власти, кого захочу казнить, а кого миловать.
— Матвей! — разошелся князь не на шутку.
— Тут я, Федор Юрьевич!
Огромного роста, с кудлатой нечесаной головой, он едва не упирался макушкой в свод, но в сравнении с князем, гордо выставившим вперед упругое брюхо, выглядел ярмарочным карликом.
— Ивовые розги замочил?
— Замочил, боярин, — охотно откликнулся Матвей. — Три часа в соляной бочке лежали. Ими как махнешь, так кожу тотчас рассечешь, — с затаенным восторгом протянул он. — А ежели понежнее как у боярышни, к примеру, — отыскал он хмурым взглядом девицу, выглянувшую из соседней комнаты, — так язвы посерьезнее будут. С месяц не заживут, а потом еще и рубцы останутся.
— Слыхала, матушка? — с угрозой переспросил судья Преображенского приказа. — А теперь давайте государыню под белые рученьки да в пыточную палату спровадим, пусть отцу Матвею исповедуется, — толстые губы князя неприятно скривились.
Солдаты, стоявшие за спиной Федора Юрьевича, неловко выступили вперед.
— Батюшки свят! — воскликнули боярыни, обступив государыню. — Помрем тут, а цареву не отдадим!
— А ну прочь, юродивые! — прикрикнул Федор Юрьевич. — Коли не желаете, чтобы я вас вместе с государыней высек!
— Что ты хочешь, ирод? — холодно произнесла государыня, с ненавистью глядя на князя.
— Признайся, что согрешила со Степаном Глебовым. А то выпорю!
— Грешна, — с вызовом произнесла царевна. — И что с того? Не ты мне судья! Степан Глебов мил мне. А теперь прочь с дороги!
— Это еще не все, государыня, — торжествующе улыбнулся Федор Юрьевич, поправляя поясок, сползший с крутого брюха. — Ты должна отправиться в монастырь по воле нашего государя и батюшки Петра Алексеевича.
Государыня обожгла горячим взглядом князя Ромодановского и отвечала зло:
— А вот этого не дождешься! Пойди прочь! Боярыни, пойдемте в яблоневый сад.
— Пропустите царевну! — махнул рукой князь Ромодановский и отступил в сторону.
Подняв высоко голову, Евдокия, поддерживаемая боярынями да мамками, гордой павой проплыла сквозь толпу.
Выглянув из пролетки, адмирал де Витт наблюдал за пришвартованным сорокатонным двухмачтовым судном, зафрахтованным русским посольством. Покачиваясь на волнах, оно стояло в самом углу причала. Два ялика в носу и в корме удерживали его дополнительными канатами. Судно было пассажирско-почтовым, курсировавшим вдоль берегов Норвежского моря. Оно могло стать легкой добычей пиратов, которые любили заходить в спокойные голландские воды. На баке с подзорной трубой в руках стоял капитан, два матроса короткими швабрами натирали палубу. Трап, выброшенный на берег, терпеливо дожидался гостей.
Наконец появились и они, временные хозяева.
