Если залезть в самые дебри, то можно предположить, что Ширяева рассчитывала на такую мелочь, как лишнее упоминание в досье на Курлычкина его же, как она выразилась, поганого имени.
Кроме последнего, обо всем он подумал раньше, а сейчас ему не давали покоя помощники судьи, люди, судя по всему, отчаянные. Они пошли на похищение, практически в лице Ширяевой открылись в готовящемся, более тяжком преступлении. Кто бы это мог быть? Задавать вопрос в лоб — бесполезно, судья не выдаст их даже под пытками. А вдруг она и в самом деле играет в открытую? Действительно, ей терять нечего, это она правильно заметила. Ее визит, ее смелость — вот что настораживало и по-настоящему пугало. Пугало просто — как ни странно, даже исключая ее главный козырь: Максима.
Все ее слова были без намека на обман, ему бы не понадобился детектор лжи — уличать бесполезно: где надо, судья говорила спокойно, когда нужно — повышала голос или говорила откровенно злобно. Даже, казалось бы, полушутливое условие, в котором фигурировали мусорные контейнеры, виделось угрожающим.
Принимая решение, Курлычкин вдруг подумал о том, что Ширяева очень умело поставила его в невыгодное положение. Он смело допустил, что в короткий срок сумеет выйти через Мигунова на исполнителей. Этих двух недоносков лишат жизни, и судья убедится в этом (контейнер — это, конечно, несерьезно), затем наступит тот самый ответственный момент, который она, по ее же словам, тщательно проработала. И если она действительно окажется такой умной в стратегическом плане, что ее не смогут остановить десятки «киевлян», то здесь и обнаруживается та самая, грубо говоря, нерентабельность: есть трупы, но нет пока «товара» — Максима, а за сына он готов оторвать все головы в бригаде, исключая собственную. То есть Ширяева понуждает Курлычкина совершить решающий шаг, тогда как сама стоит на месте.
Вроде бы все сходится, четко просматривается не совсем честная игра судьи — не это ли тот самый козырь в ее рукаве? — однако тут важно учитывать главное, что Курлычкин незамедлительно сделал, найдя отгадку на этот вопрос: кажущиеся неравными шансы, уравнивал сам Курлычкин, главный в игре Ширяевой. Он — ее цель; пока судья успешно продвигалась и в скором будущем надеялась шагнуть сразу через два трупа. Или через один — Максима. Тут перевес был явно не в пользу исполнителей, за которых «просила» судья.
Она действительно все точно рассчитала; за недомолвками отчетливо проступала истина. Чтобы исключить малейший риск или хотя бы свести его до минимума — пусть даже вопреки принципам, чувствуя легкое умопомешательство, — следовало принять предложение Ширяевой. Наперекор всему — собственной строптивости, личной логике, которая утратила былую крепость, своим непоколебимым воззрениям…
К тому же Ширяева права: эти два ублюдка действительно могут принести много неприятностей, их действительно пора убирать — днем раньше, днем позже, какая разница. Нет этих отморозков, и в голову не придут соответствующие мысли.
А как же тот человек, которого Мигунов называет юристом? И до него дойдет очередь. Неважно кто он, на самом деле юрист или просто носит это прозвище.
Собственные размышления подействовали надлежащим образом — подтолкнули к активным действиям, облегчили задачу, слегка освободили душу. Но вот ненависть к Ширяевой осталась. Напрасно она подумывает о мщении, придется ей удовлетвориться напоследок только падалью. Кто знает, может быть, все сегодня и закончится. Курлычкин покривил бы душой, если бы отказался узнать, что предприняла Ширяева, чтобы, по ее выражению, исчезнуть прежде, чем ее положат в мусорный контейнер.
Интересно…
До сих пор, во всяком случае в этом разговоре, она руководствовалась логикой, умением убеждать, но и дальнейшие действия также должны быть логичны — только уже при полной демонстрации своих практических возможностей.
Весы: на одной чаше Максим, на другой два человека, которые час от часу становились опаснее. Максим перевесил их, но незаслуженно оказался внизу, подчиняясь простейшему механизму весов. Несправедливо. И в голове не должно быть места сомнениям.
Иван оставил калитку открытой и пошел по тропинке вдоль забора. Миновал баню, вплотную примыкающую к забору, закрыл створку колодца, поднял с земли банку и повесил ее на штакетник. Никакого порядка, проворчал он.
— Хозяева! — позвал он на случай, если они вдруг подъехали. — Есть кто?
Он отворил калитку, ведущую с огорода, аккуратно прикрыл ее за собой, закрыв на вертушку. Шурша гравием, устилающим дорожку, Иван подвинулся к двери и — застыл на месте.
Потому что снова уловил глухой голос, доносившийся словно из-под земли.
Ивану стало не по себе. Он оглянулся на сарай: теперь оттуда доносились странные звуки, будто по металлу бьют деревяшкой. И снова невнятный голос; теперь Иван различил отчетливое: «Эй! Сюда! Помогите!»
Вот черт… Что же тут творится?
