Василий Маргелов ошибался: у Курлычкина и в мыслях не было предупреждать следователя. Он попал в очень тяжелое положение и считал, что сможет найти помощь в лице Маргелова. Позже он изменил свое мнение. Но долго еще пребывал в растерянности. Одно за другим на него обрушились два известия. Вначале он узнал о смерти Мигунова. Когда в начале седьмого утра он прибыл к месту происшествия, Ивана грузили в «скорую». Врач — грузный мужчина лет пятидесяти с бородой-эспаньолкой, вздернув рукав халата, показывал на часы и недовольным голосом выговаривал оперативнику: вместо того чтобы возить трупы, он может помочь людям, которые действительно нуждаются в экстренной помощи. «У меня не труповозка в конце концов!». Затем, то ли успокаиваясь, то ли еще больше распаляясь, врач уселся в машину, и «скорая» уехала, увозя с собой и широко зевающего судебного медэксперта.
«Выполнил поручение, паскуда!» — выругался Курлычкин.
Теперь от бригады наемников его отделяла брешь, которая разверзлась, подобно пропасти, вместе со смертью Мигунова. И при всем желании он не мог преодолеть ее. А вот люди, убравшие посредника, могли скакать взад-вперед, не боясь рухнуть вниз.
Односторонняя связь. Что может быть хуже? Слава богу, что Курлычкин лично ничем не насолил этим людям. Они обезопасили себя — это их право. Они сами сделали первый шаг к прекращению отношений — и, пожалуй, стоит успокоиться.
Мигун, этот дуралей, конечно же, выложил перед ними все выкрутасы судьи, не забыв сообщить о том, что ей помогал следователь прокуратуры. Убирать следователя — себе дороже, но вот предупредить и его, и главного «киевлянина» могли запросто. Что и сделали. Наверное, сделали. Только один труп Мигуна выглядел бы довольно прозрачным намеком, а вот в совокупности…
Не прошло и пяти минут, как уехала «труповозка», а Курлычкин твердо знал, что перед тем, как разобраться с Мигуновым, была убита Ширяева. А может быть, чуть позже. Нет, раньше, твердо уверился он.
У него был единственный человек, которому он мог поплакаться в жилетку, — это следователь Маргелов. Но вот вопрос: ответит ли тот взаимностью, смахнув и со своей щеки слезу. По Ширяевой — вряд ли. А вот по себе самому… Мог. Только не в присутствии Курлычкина. А тому стоило предупредить следователя, что он тут вообще не при делах. Ему также в тягость смерть соратника и… судьи.
Ведущих следователей города и начальников следственных отделов бандиты знали в лицо, их адреса и телефоны знали на память. Курлычкину не стоило больших усилий выяснить местожительство Маргелова. К своему удивлению, пробежав глазами данные на следователя, он обнаружил, что является его соседом по даче. Все-таки он помогал Ширяевой, подумал «киевлянин». Стало быть, помощников у судьи было как минимум двое, просто Максим не знал о втором, светиться которому не было смысла — и по долгу службы, и… по соседству. Что ж, тем больше у Курлычкина причин повидаться с Маргеловым.
Но поговорить с Василием не хватило духу, одолели сомнения, голова гудела. И душа… вот ведь черт… болела душа. За себя и Максима. И чуточку за судью.
Он не мог представить, до какого состояния нужно довести человека, чтобы тот отважился на похищение, затем лично пришел и сознался в содеянном, при этом выставляя условия! Кто-то сказал, что мщение — явление ненормальное, стало быть, и он сам, и судья были не в своем уме. Правда, неожиданно вывел Курлычкин, чем меньше поводов к вендетте, тем ненормальнее человек.
Все вспомнилось ему. Сидя в машине возле подъезда Маргелова, он смог увидеть свое перекошенное злобой лицо, когда бросил Ширяевой: «Ты еще пожалеешь об этом!» Ну почему он так долго не мог прийти в себя — ведь Мигунов готовил операцию целую неделю. По идее, он был спокоен, знал, что так и так Максим выйдет из тюрьмы, даже быстрее, чем разберутся с Ширяевой, — но не давал собственный авторитет и люди, окружавшие его. И это естественно, одному нужен вес, выраженный только в килограммах. Это и сгубило.
Доказал всем: и покойной Валентине, и усопшему Мигунову, живому и здоровому Максиму.
Вот сейчас, именно сейчас вдруг почувствовал: то ли сам отдалился от сына, то ли сам Максим. Чувствовалось в нем что-то неродное, когда ударил он Ширяеву; а ведь вроде бы правильно поступил, по-мужски. А потом обратная реакция: «Это правда, пап?» — слюни до пола. И как тут охарактеризовать сына? Что, вывести среднеарифметическое? Но ведь получится что-то совсем обычное, которого в каждом доме, в каждом подъезде и квартире навалом. А если он и дальше будет кидаться из крайности в крайность, что из него получится? А может, он ищет себя? Поисками, конечно, никогда не поздно заняться, но вот вопрос: где же воспитание? Которое заключалось в следующем: бери от жизни как можно больше, но не все, потому что, как известно, от жизни умирают. Возьмешь лишка, и кто-то позаботится о тебе.
