Грач доехал до восемнадцатой аллеи и остановил машину. Когда хоронили Валентину, немногие, кто приехал проводить покойную, неопределенно вздыхали: место хорошее, земля хорошая… Грач подумал, что, конечно же, ничего хорошего нет: место — так себе, земля глинистая. Правда, березы, стоящие вдоль аллей погоста, были как налитые: ровные белые стволы, малахитовая листва.
Грачевский прошел за ограду и освободил ограду от привязанных к ней искусственных цветов; у Валентины руки так и не дошли, чтобы прибраться на могиле сына.
«Не успела Петровна», — вздохнул Грач.
Налив полстакана водки, выпил, закусив конфеткой, бутылку поставил так, чтобы она не упала, и накрыл стаканом.
В то утро Грачевский не достучался к Валентине. Открыв дверь своим ключом, он тихонько вошел. Дверь в ванную комнату приоткрыта, оттуда струится свет. Грач тихонько окликнул женщину. Не получив ответа, немного подождал и, открыв дверь, сразу увидел Валентину.
Грачевский полностью владел собой: носовым платком протер ручку двери ванной, вышел из квартиры и проделал то же самое с ручкой входной двери, поставив замок на «собачку».
Дома Грач накинул на плечи старую спортивную куртку и пошел за матерью.
Возвращаясь домой, мать уже точно знала, что произошло то, о чем она постоянно думала: Вовка попался-таки. Преодолевая ступеньку за ступенькой, додумала, что сын подастся в бега: он был бледен, встревожен, в то же время на его лице можно было прочесть решимость.
— С Валентиной Петровной несчастье, — он усадил мать и сел напротив. — Повесилась.
Мать перекрестилась. Потом послала на сына напряженный взгляд.
— Вовка… а ты откуда знаешь?
— Дверь была приоткрыта. Я толкнул, позвал — никто не ответил. Зашел в ванную…
Все еще с подозрением глядя на сына, мать встала.
— Дай-ка я сама погляжу.
— Давай, мать, а я не пойду.
— Вов, ты чего-то недоговариваешь.
— Будешь звонить в милицию, — не отвечая матери, продолжил Грач, — скажешь, что это ты нашла дверь открытой, поняла? Не резон мне с ментами разговаривать.
— А что я им скажу?
— Вот так и скажешь: увидела дверь соседней квартиры открытой, вошла…
Мать не стала терять времени. Она с минуту смотрела в посиневшее лицо Валентины, потом перекрестилась и вызвала милицию прямо из квартиры судьи.
Вначале Грач от греха подальше решил продать машину, потом переменил решение: пусть остается как память.
Жизнь не баловала его подарками, вот и сейчас он подумал: не много ли для памяти. Многовато, но нет возможности отказаться хотя бы от части.
На вопрос «есть ли у незнакомца документ, удостоверяющий его личность», тот ответил несколько странно: «Несколько».
Этот разговор произошел в коридоре городской прокуратуры. Маргелов несколько секунд постоял в раздумье: пригласить ли посетителя в кабинет. Однако продолжить странное начало разговора в коридоре было более чем бессмысленно.
— Прошу, — Василий первым шагнул в кабинет. Около часа он вел последний допрос Николая Михайлова, назавтра он намеревался передать дело в суд.
Работа по этому делу шла тяжело, Маргелов выполнял свои обязанности нехотя. Человек, покинувший его кабинет, практически ни в чем не был виноват. Михайлов стараниями Валентины Ширяевой проходил по статье умышленное тяжкое или менее тяжкое телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения. Валентина сдержала слово, врачи клиники, где скончался Илья, отнеслись к ней с пониманием, только осведомились, не привлекут ли их за изменение показаний к уголовной ответственности. Ширяева пояснила, что есть два пути: официально изменить показания, основанием для которых могло послужить упущение самих врачей, которое вскрылось только спустя время; и второй вариант: подменить ранее данные, показания. Даже неопытный следователь проведет подобное мероприятие с закрытыми глазами. В итоге был принят последний вариант.
«Несколько»… Несколько документов, удостоверяющих личность незнакомца. Маргелов прошел за свой стол, предлагая посетителю место напротив. Интуитивно связал визит человека с военной выправкой с недавним посещением лопухнувшегося оперативника из федеральной службы безопасности. После у Василия состоялся неприятный разговор с судебным медиком, Григорян горячился и клятвенно заверял и себя и Маргелова: «Чтобы я хоть раз!.. Никогда!» Собственно этими восклицаниями, которые следователь слышал даже при закрытых дверях, покинув лабораторию, и закончился разговор.
Поезд ушел, рассудил Маргелов, бросая взгляды на посетителя, и еще один разговор по душам не принесет ничего полезного. У «обиженного» Полынова было два варианта: признать свою оплошность, докладывая начальству, и скрыть свою нерасторопность, умолчав о сфабрикованных доказательствах в деле Ширяевой. Вряд ли, думал Василий, Полынов решится на второй вариант, на ум пришла поговорка, гласившая что-то о правдивой лжи и лживой правде.
И вот явился еще один. Чтобы удостовериться в этом, достаточно взглянуть в один из его документов. О чем собственно, прикурив, Маргелов и попросил собеседника, заодно осведомившись о цели визита.
