– В артели работал на Алданском прииске. Золото мыл…
– Га-а, га-а! Так вин же золотарь!
– То-то чем-то воняет, – в тон ему сказал сухощавый красивый парень лет двадцати пяти-шести с приметными васильковыми глазами. – Похоже, козлом.
Так жестко его еще не встречали. Он растерялся.
– Конь губастый, масло-сыр тебе дают! – рявкнул, придвинувшись вплотную, голопузый крепыш. – Добром колись, все одно на тебя уже позвонили.
Малявин отмолчался, понимая, что оправдываться – себе дороже.
– Сколько шел ты этапов? – спросил рослый кругломордый парень с добродушно-ленивым выражением на лице, как у многих рыжих полнотелых людей.
Иван стал считать, загибая пальцы:
– Семь получается.
– И все семь стучал, падла! – заорал неожиданно Рыжий.
– Пусть дятел стучит, а мне голова не позволяет, – ответил Малявин, не опуская глаз, как учил старый зэк в Иркутской пересылке. – Зря вы, мутит кто-то напрасно, мужики.
– С Якутии, говоришь? А на рукаве что? А-а! – снова вскинулся приблатненный. – БАМ написано. Комсомолист, значит, коммуняка будущий. Че ж ты пургу метешь? А-а? Якутия, Якутия…
– Спецухи такие всем выдавали. Мне плевать, что там написано, БАМ или «Агдам».
– Темнишь, комсомоленыш. Темнишь… Пытать будем, как коммуняки нашего брата пытают! – истошно заблажил он, ухватился за эмблему, рванул вниз. Но не получилось. Тогда сообразил, поднес раскуренную сигарету и стал выжигать надпись БАМ, рельсы и комсомольский значок с профилем Ленина.
Малявин сорвал чадящий лоскут с лохмотьями ваты, затоптал, уверенный, что берут на понт, что разборка на этом закончится. Но блатной верховод по кличке Полковник продолжал наседать:
– Колись, сука! Колись! Наводку точную кореша дали.
Ему бы отмолчаться, а он взъерепенился.
– Кто же? Не надзиратели, что нас после этапа молотили?
– Козлина! Ты мне попкаря в кореши?.. Попишу! – Выдернул из-за голенища заточку. – Мося, прикрой глазок! – скомандовал блатной рыжему парню и присел, как перед прыжком.
Малявин попятился, пока не уперся в стену. Заболели сломанные ребра и все тело от неминучей расправы.
Грохнула кормушка.
– Что тут у вас? – с ленивым потягом в голосе спросил выводной. – Ты, Рыжий, еще раз прикроешь глазок – отдубасю!
Полковник улыбчивой обезьяной, раскачиваясь корпусом, вихлясто двинулся к кормушке, бубня про земляка, про должок, про чай, обещанный за свитер. Малявин напрягся до испарины, соображая, как выкрутиться. Проблеснуло лучиком, вспомнилось, как крикнул в переходе строгач по кличке Чача, что если встречу ростовских, чтоб передал непременно, что его чалят в восьмерку, а сейчас опустили в карцер.
Поймал глазами лицо сухощавого парня с васильковыми глазами – его раскованность и руки, густо замутненные наколками, подсказали, что он в камере тоже авторитет, – спросил:
– Случаем, не ростовский будешь?
– Нет, но многих знаю. А чего тебе?..
– Да строгач шел в этапе ростовский по кличке Чача…
Пошли новые расспросы. Помягчело. Мося оставил покурить щедро, почти полсигареты. А когда рассказывал про этап, про Смертника, он не раз восклицал простодушно: «Во дают! Эх!..»
Лишь Полковник не хотел успокоиться, «давил косяка», как говорят блатные, пригрозил:
– Я завтра проверю. Если блефанул – кляксой станешь! – И с верхнего яруса торбу скинул, хотя внизу и без того было понатолкано много народа.
Вечером выхлебал Малявин жидкую перловую кашу без хлеба – пайку выдают утром и только утром – ополоснул шлюмку и тут же повалился мертвяком на голое железо, к чему уже притерпелся, а после пережитого за последние сутки, казалось, готов был спать на гвоздях. Однако вскоре проснулся. Лицо и руки горели, словно облитые кипятком, даже в полумраке он разглядел, как шевелится на левой руке багрово-черная перчатка. Клопы, невиданное дело, сыпались как шелуха. Они набились в рукава, под штанины, поэтому долго возился, вытряхивая, вычесывая их. Его удивило, что остальные, человек десять, ворочались, взбрыкивали, но все же спали и даже похрапывали.
Днем, когда попытался прилечь ближе к свету, клопы все одно быстро нажгли лицо и руки. Полковник – он требовал, чтоб все к нему так обращались, – заметил эти мучения, расхохотался, раскатился на всю камеру: «Вишь, мля-тля, тебя, мля-тля, даже клопы, мля-тля-мля, дрючат». Злоба в нем клокотала, как в майском скорпионе, готовая излиться в любую минуту. Затерханному сорокалетнему мужичонке он бросил бычок с верхнего яруса прямо за шиворот и долго смеялся, глядя, как тот ужом извивается на металлических полосах. Другого, сидящего на толчке, сбил ногой на пол с криком: «Что, курва, порядку не знаешь?!»
Раздетый до пояса, Полковник подолгу простаивал возле кормушки, переговариваясь с выводным, корпусными, хозобслугой, что-то им передавал, а те передавали ему. Еще большую деятельность он развил, когда вывели на прогулку. Малявин думал, конвоир осадит, а не то лишит всех прогулки, как это случалось не раз, однако Полковнику попускали, что не вязалось с правилами игры, установленными в гулаговской жесткой системе.
