Они знали в камере-купе, что он тащится восьмой или девятый этап от Якутии. Натаска есть, чего уж там. Вошел грамотно в преступную связь с конвойным. Уговорил позвать старичка, что на дембель весной собирается.
Пришел. Глянул. Брюки ему понравились, по глазам видно. «Дай примерить», – говорит. «Нет, браток, – ответил Малявин. – Щупай, смотри, на пояске бирка имеется. Твой размер, без обмана! Два “Тройника” и две “Примы”».
Солдат руку к виску вскинул:
– Ты че, рехнулся? «Тройника» вообще нет.
Малявин знал, что подзагнул, но как не поторговаться? Ушел солдат. В купе шуметь начали:
– Эх ты! Загнул. Теперь жуй брюки.
Одного, самого шумливого, ботинком пуганул:
– Тихо, суслики! Ждать надо. А задешево мы всегда отдадим.
Заступил будущий дембель на охрану прохода и сразу к камере.
– Эй, ты! – Малявина подзывает. – Один флакон одолжили. Согласен?
– Плюс три пачки сигарет и буханку белого хлеба…
– Да, да.
А видно, надуть хочет. Долго у решетки канались, а потом Малявин сказал напрямую:
– Я, парень, девятый этап дую, всякого насмотрелся. Давай без туфты.
Смеется. Пошел звать молодого. Обменялись.
Мог Малявин себе пачку сигарет взять, никто бы и не вякнул. Но все шестьдесят штук честно разделил на семерых, потому что один оказался некурящим. Единственно, не удержался, неделимый остаток – четыре сигареты – себе взял. С хлебом проще, раскромсал заточенной ложкой на восемь частей. Правда, и тут себе горбушечку сладенькую прихватил.
Некурящий парень, а было ему на вид лет девятнадцать, наотрез отказался одеколон пить. Впрочем, свою долю из горлышка смог осилить лишь один заматерелый бомж лет сорока. Остальные лишь рот пообожгли да весь пол заплевали. А во флаконе еще больше половины. Но разве мог он – Ваня Малявин – не погеройствовать, не показать себя отчаянным размондяем, каким старался казаться с пятнадцати лет и доблести другой в жизни не знал?! Зато знал, от разведенного водой одеколона будет подташнивать полсуток, что это дерьмо и никакого кайфа не будет, нет, выпросил кружку воды, влил ее в полиэтиленовый мешок, туда же одеколон. Вонища пошла неимоверная, но все же осилил свои два-три глотка. Тут главное – первые пять минут перетерпеть, хлебцем зажевывая. Потом – пару сигарет одну за одной на голодный желудок. Вроде и ничего, вроде захорошело на короткий миг.
Отлично Новый год встретили, один суслик даже наблевать умудрился. Все взаправду…
Ранним первоянварским утречком в проход вышел начальник конвоя в чине лейтенанта и заорал дурным голосом, осипшим от водки:
– Зэки поганые, встать, смирно! Поздравляю с Новым годом, кость вам в горло! Желаю!.. Желаю вас, чертей, больше не видеть. Раздать гадам подарки.
Кто-то, перетрусив, пустил слух, что, наверное, обыск учинят и молотить начнут…
Однако вскоре сержант залязгал кормушками, а самый молоденький, наголо остриженный солдатик с торчащими розовыми ушами начал раздавать пригоршнями галеты из сухпая.
Галеты малость заплесневели, но есть можно. Вскоре начался хруст такой, будто двинулся по реке ледоход. Некурящий и непьющий парнишка лежал напротив Малявина на второй полке и шмыгал носом.
– Ты чего? – попытал он тихонько. – Новогоднюю елку, что ль, вспомнил?
Парень голову повернул, мазнул рукавом по глазам:
– Представляешь, что мне отец на минувший Новый год подарил?..
Отмолчался. Парень был, судя по одежде и разговору, из семьи с достатком.
– Прихожу я вечером домой, а рядом с елкой «Ява-350» стоит, сверкает. Я во двор выкатил, бензину залил и поехал к дружкам.
Он поднес было ко рту галету, но скривился от душка плесневелого.
– Будешь? – спросил парень, протягивая свою порцию – пять или шесть штук.
Малявин усмехнулся, ответил:
– Ты сунь их в карман. Через пару дней вспомнишь летехин этот подарок.
Парень отвернулся, сколько-то лежал молча, пережевывая эти слова, а потом заплакал, споткнувшись, похоже, на слове «подарок».
А чем его утешить? Малявину было легче и проще, ему нечего было жалеть, кроме стандартных профкомовских подарков с набором конфет и яблок. И сколько он ни тужился, не мог вспомнить, чтобы кто-то сделал хороший подарок на Новый год. Ну хоть бы один раз! Да и зачем вспоминать? У него оставалось еще десять сигарет, четыре галеты, небольшой обломок белого и полторы буханки черного хлеба, его никто не гнобил, не стращал. И он радовался этому первоянварскому утру, мечтая об одном: чтобы не стало хуже, чем сейчас.
Он разузнал, что второго января выгрузят в Тбилиси. «Ну и черт с ним! Тбилиси так Тбилиси», – думал отрешенно и безбоязненно, так как понимал, что хуже, чем в Ростове, быть не должно.
Быт тюремный суров, но во многом рационален и прост. Это Малявин уяснил в камере под номером двадцать, где оказался единственным русским человеком среди полутора десятков армян, и ждал в любую минуту подвоха, обиды, тычка в спину. Ему напористо говорили на армянском с рокочущим «эр».
– Я не понимаю… Нет, не понимаю! – повторял снова и снова, вращая головой.
– Что, совсем не понимаешь?
