Он поплыл после первого же стакана вина, налитого всклень Гумером Идрисовым. После второго начисто отшибло память. Единственный проблеск – лицо вагоновожатой, ее растерянное: «Мальчик, что с тобой, мальчик?» Она не могла сообразить, что он просто пьян, что его мутит и ему нужно выскочить из трамвая.
В городскую больницу Ваню доставили среди ночи на «скорой помощи» в замороженном состоянии. Два дня он будоражил этаж криками. Он не просто кричал, а выл протяжно от боли, когда переставал действовать новокаин.
В этой обычной больничке с тараканами, тощими постелями, жиденькими супами и замотанными медсестрами, вонзавшими в ягодицу очередной, сотый или тысячный, как ему казалось, укол, Ваня заново родился под собственный истошный вопль.
Сострадательный русский хирург дважды укорачивал мизинец на левой руке и подолгу возился с фалангой безымянного пальца, привычно подбадривая: «Терпи, казак… Отделался ты легко. В десант вот только не возьмут. А ногти и кожа нарастут. Нарасту-ут…» Резкий запах винилина, засохшей сукровицы, мази Вишневского… И боль, боль, боль, к которой тоже, оказывается, можно притерпеться, особенно если на прикроватной тумбочке лежат незнамо кем положенные конфеты, а в коридоре суют горстку жареных семечек с ласковым: «На-ка, позабавься». Или совсем незнакомый мужик вдруг взъерошит волосы, осветив угрюмый лик свой улыбкой с простым и понятным: «Потерпи, брат, бывает и хуже».
Анна Малявина, после заводской смены еще не отошедшая от грохота прессов и кран-балок, читала Ване «Повесть о настоящем человеке» и не укоряла, не спрашивала: «Как же ты так?» А он не клялся, что больше никогда-никогда…
В тот юбилейный год, когда медали раздавали щедрой рукой, а достижений стало так много, что они не умещались на газетных полосах, Анна Малявина, как ни старалась, не могла купить сыну футболку с длинными рукавами, а переплачивать втрое на толкучке ей было не по карману. Однако изворотливая во все времена, с приговором «голь на выдумку хитра», она перекрасила фуфайку из комплекта нижнего белья в бордовый цвет. Но Ваня надел ее на урок физкультуры лишь раз и весь испереживался, все ждал, что кто-нибудь захохочет, заорет: «А че ж ты кальсоны не одел на физру?»
Он предпочел пропускать занятия. Но к весеннему зачету по физкультуре Ваня Малявин расстарался, выпросил в общежитии спортивную форму и стоял в строю, как и положено, в ярко-красных хэбэшных трусах и мутно-синей футболке с белой оторочкой. Принимали зачет двое преподавателей. Огненно-рыжий, веснушчатый Равиль Юсупович вызывал по журналу и давал старт, а на финише с секундомером стоял рослый длиннорукий Виталий Семенович, который, как рассказывали пацаны, во время дежурства чуть не оторвал Сергею Белову ухо.
С низкого старта Малявин бежал впервые, но это понравилось, и он оставил далеко позади неповоротливого крепыша Мусина. Удивленное восклицание Виталия Семеновича: «Ого, двенадцать и три!» – не воспринял. Это его не интересовало. Вот футбол или бокс – другое дело, тут он знал чемпионов, результаты матчей, знал, чем отличается нокаут от нокдауна, пусть в секцию бокса его так и не приняли, а в футболе ставили всегда на ворота.
В яму для прыжков в длину Малявин сигал десятки раз и умению своему прыгнуть дальше других особого значения не придавал, больше беспокоила укоризна нудного Раввина – Равиля Юсуповича: «У тебя, Малявин, сплошные пропуски?..»
– Шесть метров сорок сантиметров! – Виталий Семенович громко, даже чересчур громко сказал об этом и глянул на рулетку, где держал стиснутые пальцы. Поймав удивленный взгляд старшего преподавателя, добавил: – Проверил, проверил.
А сам цепко оглядывал паренька, который лепился к сокурсникам, словно боялся хоть на минуту остаться в одиночестве, и у него томленье возникло в груди, как у первооткрывателя.
Он восхищался штучной работой природы, которая так математически точно создала голеностоп с тонкой лодыжкой, хорошо развитой икроножной мышцей, округлым коленом, плавно перетекавшим в конус бедра. Этот парень, похоже, тяготился нескладной фигурой и не подозревал о великом своем преимуществе, которое заключалось в умышленной диспропорции короткого туловища и длинных ног, когда тело в своем обезжиренном, облегченном качестве прямо-таки предназначено для резкого выстрела ног.
– К Егорову в секцию ходишь на «Труд»? – спросил он без тени сомнения, потому что это единственная в городе легкоатлетическая секция.
– Вот еще… Не хожу я в секцию, – пробурчал Малявин, словно его виноватили в чем-то.
– Прыгни, пожалуйста, заново, – попросил Виталий Семенович, что не вязалось с его грубоватой манерой.
Возбуждение, овладевшее преподавателем, передалось остальным: все, напирая друг на друга, сгрудились возле ямы для прыжков в длину. Виталий Семенович с предельной дотошностью снова растянул рулетку, хотя на глаз определил, что больше шести метров. Такое ему, специалисту по легкой атлетике, представлялось абсурдным, невозможным. Люди тратят годы труда, а тут без тренировок, пота, наставлений – норма кандидата в мастера спорта.
