Он второй год работал в техникуме, но пригляделся к этим подросткам, которые поголовно курили, пили вино, чем похвалялись между собой в раздевалке. Что их влечет и чего они хотят в жизни, кроме расклешенных брюк и танцплощадок, понять невозможно. Когда они перед окном преподавательской кривлялись, матерясь через слово, ему хотелось разметать их в разные стороны, как тараканов, но приходилось сдерживаться. Лишь иногда, если гогот и мат становились невыносимыми, он выходил к ним, презрительно кривя губы, и этого хватало, чтоб они растеклись, гася торопливо окурки.
Он недоумевал. Ему казалось, что Малявин обманывает, чего-то недоговаривает. После занятий Малявин робко зашел в кабинет физкультуры, как приказали, и встал у двери, понуро опустив голову, не потому что боялся, а в силу сложившейся привычки учащегося техникума, когда можно всегда наказать если не за опоздание, шумную возню в коридоре, то хотя бы за длинные волосы. К тому же он проголодался, потому что за последний год вырос на пятнадцать сантиметров и всегда хотел есть, даже после обеда в общепитовской столовой. В спортивные достижения и красивую жизнь за счет них, восхваляемую физруком, Ваня не верил, как и его приятели, напитавшись мудрости матерей, болтавших всегда и повсюду, что ныне даже сатиновых трусов без блата не купишь. Тем более за границу поехать или получить золотую медаль – тут, безусловно, нужен блат.
– Хочешь, я из тебя чемпиона страны сделаю?
– Нет.
– Как это нет? Ты думай, что говоришь. Это же!.. Это – слава, это – квартира, машина, а на тренировках-сборах – сауна, массажист, бесплатное питание…
«Да, питание – это замечательно», – подумал Малявин, и у него сразу заурчало в животе. Он вспомнил, как однажды стоял на лыжной трассе со стаканчиком кисло-соленого пойла в руках и по команде тренера бежал рядом с лыжником, всовывал в руки бумажный стаканчик, а потом в столовой на два честно заработанных талона спецпитания выдали столько еды, что он все не съел и сильно переживал, что нельзя взять оставшееся домой.
А Виталий Семенович увлеченно рассказывал; ему казалось, что вот оно и пришло, то, что искал так много лет, и радовался с той естественной простотой, которая присуща людям честным, что теперь поработает на славу Родины. Ему в голову не могло прийти, что кого-то не будоражит чудный запах спортзала, горячий пот, волнение перед стартом, весь этот праздник сильных мужчин.
– Так мы с тобой договорились. С завтрашнего дня начнем.
– Нет, я не… хочу. Я не могу.
– Да ты!.. Ты что, того? – Физрук покрутил у виска пальцем и несколько увеличился в размерах. – Ты!.. Вон отсюда! Чтоб духу! Чтоб… Нет, стой! Погоди, Малявин. Дай-ка соображу. Ты, видно, чего-то недопонял. Ты приходи сюда завтра после занятий. Приди обязательно со спортивной формой.
– Хорошо, я приду, – испуганно согласился Малявин, хотя знал, что не придет, потому что не имел спортивной формы, а сказать об этом разгневанному физруку не решился.
Ваня решил заболеть.
«Я болен», – старательно убеждал он себя, и ему с утра в самом деле чудился жар, озноб. А если нанюхаться перца и натереть старательно глаза, чтоб катились слезы, то вид в зеркале вовсе больной.
В светлом кабинете перед женщиной с лучезарно чистым, как и ее халат, взглядом стоял подросток под два метра ростом и старательно изображал больного, переигрывая в этой старательности и длинном перечне недомоганий.
– И не стыдно вам, молодой человек? – искренне возмутилась пожилая и поэтому постоянно усталая женщина-врач.
А ему не стало стыдно, потому что на него приветливо смотрела молоденькая медсестра, смешливо морща носик, готовая прыснуть в ладошку и сказать: «Ну и умора!»
Ваня сообразил, дождался ее в коридоре у лестницы и, полоснув рукой по горлу, выдохнул:
– Позарез надо!
– Спросил бы хоть, как зовут.
– Ах да… я вот как-то… Зина, мне лишь бы печать была.
– Сам сумеешь заполнить? – спросила через полчаса Зина-Резина, недовольная чем-то.
– Да, конечно, это мы запросто! – заторопился Малявин.
Он уже представил, что на три дня уедет в Холопово, к настоящим приятелям, с которыми он не чувствовал себя приниженным, а скорее наоборот, играя под нижегородского оторванца, в чем-то стал для них авторитетом. Он не знал, не подозревал, что проверить справку можно в пять минут…
Заведующий отделением авиационных двигателей Доров считал, что таким, как Малявин, не место в орденоносном славном техникуме. Руководитель группы Леонтьев особо не возражал, но ратовал за то, чтобы вынести последнее предупреждение: «Парень-то он неплохой, только вот слабовольный…» Удивил же преподавательский совет физрук, откровенно скучавший на заседаниях.
– Малявин – талантливый парень, так ведь… – Виталий Семенович не выговорил потаенное: – Я очень прошу оставить Малявина. – Его обдавало жарким ознобом стыда, когда вспоминал, как съежился и отшатнулся к двери этот мальчишка тогда в кабинете.
