В уфимском аэропорту Андре Малявта встречали прямо на летном поле. Поблизости стояли две черные «Волги». Его тискали, обхлопывали, обнимали, передавая из рук в руки, а он не мог понять, зачем. И вовсе обескуражили, когда встречавший подал в бумажку с крупно набранным заголовком: «Программа пребывания бельгийского коммерсанта Андре Малявта в городе Уфе с 14 по 17 сентября».
– Я что, должен это выполнять?!
– А как же! Все подготовлено. В двенадцать часов – возложение венков к памятнику Ленина. После обеда – встреча с рабочими завода «Электросталь», вечером – концерт и банкет. А завтра – поездка в колхоз «Коммунар», прогулка на глиссере, – пояснял улыбчивый пухлощекий мужчина. Его распирало от радости, от предвкушения предстоящих фуршетов, выпивок.
Мидовский сопровождающий сидел рядом с непроницаемым лицом, Андре сообразил, что помощи от него не дождаться, и ему представилось, что он вляпался в грязную вонючую лужу.
– Прошу вас, остановите машину.
Андре вылез и пошел вперед по обочине, а в обеих машинах косили вбок глаза, полагая, что иностранец вышел по малой нужде. Когда увидели, что он голосует проходящим машинам, выскочили все разом.
– Господин Малявт!.. Что случилось? Почему?
– Я разве здесь под арестом?!
– Нет! Что вы! Нет, нет…
– А это? – Он потряс в воздухе программой пребывания. – Я приехал сюда как частное лицо. У меня разрешение Совета Министров. Я вынужден позвонить в посольство!
– Что вы, уважаемый наш! – выдвинулся вперед кучерявый крепыш, завотделом обкома КПСС по работе с иностранцами. – Мы хотели как лучше. А нет, так и суда нет. Воля ваша. Вы лишь должны загодя предупреждать, куда собираетесь ехать, с кем встречаетесь, – пояснял мужчина мягко, с улыбкой, но голос его позванивал от едва сдерживаемого гнева. – Такой у нас порядок. Да! Не обессудьте.
Все, больше ничего не отвоевать – это Андре Малявт сообразил.
В тот сентябрьский день Анна Малявина привычно гнулась над матрицей, как гнулась над ней вчера и позавчера.
Левой рукой она выдергивала отпрессованную деталь, правой брала новую из бункера-накопителя, вставляла в гнездо и тут же давила ногой на педаль привода. Две тысячи четыреста раз пресс устрашающе гукал, обжимка сновала вверх-вниз по станине две тысячи четыреста раз. Детали перетекали из одного бункера-накопителя в другой две тысячи четыреста раз, чтоб выжать за смену восемь с полтиной, если хватит сил, если не остановится заготовительный, если…
Руки двигались автоматически, глаза фиксировали «можно-нельзя», а она размышляла о сыне, которому хотела купить с зарплаты меховую шапку. А себе – суконные боты на замке. «Дешево и сердито», как говорит сын. «Ладно, уголь успела привезти, теперь бы стаскать в выходные, да вновь по заводу приказ: красная суббота, вторая в этом месяце…»
Оставалось полчаса до обеда. Анна прикидывала, кто из молодых станочниц метнется занимать очередь в столовой, чтобы рядом пристроиться. И вдруг мастер: дуй, мол, Малявина, срочно к начальнику цеха. Сердце так и зачастило, и первая мысль: не сокращение ли какое-нибудь? Ей пригрозили зимой «за строптивость».
Начальник прессово-штамповочного, полуобернувшись на ее «здрасьте», прикрыл ладонью телефонную трубку, сказал:
– Переодевайся и шагай домой.
– Что я такого сделала?!
– Гости у тебя какие-то важные… Я сам толком не понял.
– Не поеду! Я на сдельщине, – оправившись от испуга, тут же перехватила инициативу Анна.
– Я дам команду, поставят тебе норму. Ступай!
Трое мужчин, одетых в добротное, сплошь серо-черно-коричневое, как привыкли одеваться начальники, имеющие доступ к базам и спецмагазинам, сгрудились в передней комнате, которая служила одновременно прихожей, кухней, столовой, туалетом (морозными ночами) и баней. И только теперь Анна Малявина по-настоящему оценила, какой же у нее маленький домик. Самый массивный и рослый мужчина, который выделялся широкополой бежевой шляпой, назвался Сидоренковым и посветил краснокожим удостоверением, не выпуская его из рук.
– Я из обкома партии! Позвольте пройти.
Они опасливо расселись на поскрипывающие стулья. Белобрысый мужчина в шляпе котелком, не снимая ее, спросил:
– Анна Георгиевна, кем вам приходится бельгийский подданный Андре Малявт?
– Я не знаю такого.
– Как-то странно? – показно удивился белобрысый. – А он утверждает, что приходится вам дядюшкой. Кто же наводит тень на плетень?.. Отвечайте!
– Так это… Может, это младший брат моего отца Малявина? – неуверенно и едва слышно выговорила Анна, не сообразив, что лучше: начисто отказаться или попытаться вспомнить?
– Вам лучше знать. С какого он года рождения?
– Не помню… Вроде девятнадцать было, когда он приезжал на похороны папы. Теперь, значит, под семьдесят.
– Вадим Фролыч, ты потом побеседуешь с гражданкой Малявиной, – остановил белобрысого тот, что назвался Сидоренковым. – Сейчас важно прикинуть, как не ударить в грязь лицом перед иностранцем. В такой обстановке принимать нельзя. Лучше бы в коттеджике. Эх!.. Да ведь выкинет штуковину опять. Как поступим, Шестаков?
