– Куда там! Саботаж и разную антисоветчину стали мне накручивать. Но тут ша! Хватит. Я сразу уперся, что драка вышла из-за девки. Что я жениться на ней хотел, а директор давай ее домогаться и надо мной насмехался… Короче, стал лапшу вешать. И что удивительно, чем сильнее брешу, тем правдоподобнее.
– Назови! – требует следователь.
– Хоть убейте! – кричу, ворот рву у рубахи. – Не стану девку перед всеми позорить.
На суде начал бутить так же. Вдруг – шум в зале. Гляжу, а директорская жена – этакая баба-гренадер – чистит его по морде.
– Подлец! Топтун задрипанный…
Вот под смех всеобщий и присудили мне пять лет.
Еськов хохотал сипло, с подвизгом, клонясь вправо и влево, а стул под его массивной тушей скрипел и, казалось, вот-вот развалится на куски.
– А мне не до смеха позже стало, когда занарядили аж за Воркуту в Заполярье уральское. Недолго пробыл, но хватило по самые ноздри. В шахте на откате угля за год измочалили. Однажды попал я вместе с другими доходягами на рудничную агробазу навоз чистить. Рядом с молочной фермой конюшня. Как зашел туда да запахи с детства знакомые услыхал, веришь, нет – горло перехватило. Но зэк есть зэк. Не до сантиментов. Лошадям, а их там с полдюжины держали, только корм задали. Я первым делом карманы овсом набил и только жменю в рот сунул – окрик:
– Что ты делаешь?
Начальница в проеме стоит, молодая, красивая… Эх, думаю, влип! Зэка вложить – пустяк. А она говорит:
– Пошли со мной.
Привела в зимовьюшку, где у них хомуты, сбруя, обиход разный тележный. У дощатого стола посадила.
– Что ж людей сразу не покормили? – строго этак спрашивает у женщины, что здесь же крутится. – Я ведь просила каждый наряд кормить.
По всему зимовью – запах разопревшей овсянки. Баба мне из котла, что на плите стоял, тут же – полную миску варева густого и хлеба кус щедрый.
– Мать вот его, – Аркадий кивком показал на Ваню, листавшего журнал «Огонек», – можно сказать, спасла.
– Она что, тоже сидела? – вскинулся, тараща глаза, Еськов.
– Нет, она вольняжка… Муж ее первый в сорок первом пропал без вести. А после войны, сам знаешь, девок и помоложе табун. Думаю, что она поехала денег подзаработать, но в голове мысль про жениха-то держала.
Работала она там на агробазе зоотехником и, как узнала, что я из кубанских, вытребовала меня в конюхи у лагерного начальства. А тем что, лишь бы наряд писали. Мне после угольной шахты конюшня раем показалась, да и люблю я их с детства, гривастых…
Аркадий Цукан, неожиданно раздурачившись и желая разговор переменить, подсунул Ване полбокала коньяку.
– Что, Фитиль, прижух? – спросил с нарочитой грубостью. – Может, выпьешь за трудовое крещение? Ведь треть зарплаты твоя – это закон.
Еськов внимательно уставился, ожидая, что пацан откажется или, глотнув, закашляется от крепости коньячной им на потеху. Но Ваня лихо опрокинул бокал и лишь губы скривил, отдыхиваясь. Он выпивал постоянно с тринадцати лет, чего Еськов, конечно же, не знал и не подозревал, но подумал, что быть парню хроническим алкоголиком.
– Ты, Ванька, этим не форси, – пробурчал Аркадий, уже жалея о сделанном. – Дурь это! Правильно говорю, Петрович?
Еськов покивал и стал припоминать, сколько добрых мужиков эта зараза сгубила. После чего с пьяноватой строгостью они решили выпить по последней – и все, баста.
Когда спускались под горку к Нижегородке, Аркадий Цукан под настроение взялся вспоминать поучительные истории, повторяя раз за разом:
– Не боись, Ваня, все будет абгемахт. Мы еще поработаем. Вот тебе и будет мое воспитание.
Он искренне верил, что подучит парня ремеслам мужским. Что кормить его станет по-настоящему, а то совсем худой, шея торчит цыплячья. Когда он так думал, посматривая на сына, то глаза его светлели, а вместе с ними лик его жесткий, горбоносый заметно мягчел. Аркадий огребал сына правой рукой, встряхивал от полноты чувств и совсем не замечал, что тот кривится, пытается отстраниться, потому что ему не интересны эти истории, как он их называл – «помню, однажды». Ваня прикидывал, что сможет сегодня успеть в парк, где кучкуются нижегородские парни, и уже представлял, как они завопят дурашливо, когда он выставит бутылки три вина. Потом можно будет задраться с заполотновскими парнями или навалиться кучей на подвыпивших мужичков. Он шел и прокручивал в голове недавно услышанную песню группы «Битлз» «Естудэй…», перевирая английские слова и мотив, а отец все буровил про какой-то сейнер, треску, адову работу…
После шабашки на кондитерской фабрике Аркадий Цукан устроился на товарный двор такелажником, но проработал недолго. Однажды он тихо в одночасье собрался и уехал, оставив на столе записку с привычным: «Вы простите меня, Аннушка и Ваня. Заехал знакомый якутянин Семен…»
Андре Малявт, член Совета директоров бельгийской фирмы «Ноушварц», приехал в Советский Союз для согласования и продления контрактов с восточным отделением «Станкоимпорта» и Министерством путей сообщения.
