И только когда маленькая Агния остановилась в своем ярком смехе, но продолжала улыбаться иконостасу своими розовыми деснами, священник передал ее около стоящему диакону с белоснежным полотенцем на руках, в которое девочка сразу же была окутана. Как очнувшись, священник продолжил начатое им нараспев.
– Ныне и присно, и во веки веков. Аминь, – и незамедлительно обернулся к царским вратам. Он с благоговением, словно только что свершилось большое чудо, по три раза крестят совершил три земных поклона, а потом обернулся к матери славной Агнии и громко сказал:
– Благодарите! С сегодняшнего же дня благодарите Господа, Дарья.
Пролог
1
Дождь пошел еще среди ночи. Начиная стучат грузными, тяжелыми каплями по крышам старых домом, он быстро перешел в оглушающий ливень. Аня любила дожди, как теплую весну и прохладную осень; не жаркий зной, ни холодная стужа никуда не торопят – хоть весь день проводи на улице, гуляй одна, сама по себе, и никто больше не нужен. Лучше дождя только морось – когда идешь, невидимые капли облипают лицо. В этом есть что-то особенное, как думала Аня, что-то отличное от другой погоды. Морось как на стыке времен – в ней таятся перемены. В дожде нет перемен, в нем другая загадка – он существует будто бы для того, чтобы очистить землю и всякий раз делает это снова и снова, не прекращая попыток, но ничего у него не выходит. Какова же его скорбь, когда всякий раз, при каждой новой попытки он замечает, что земля не стала чище! Но каждый раз он собирается вновь, набирает силы и пробует снова – в этом его загадка и его трагедия.
Какой бы ни был дождь – он всегда на благо. Чем сильнее он, тем добрее и искреннее. Осенью он лучше всех – он самый отчаянный. Все уже сдалось, примирилось и готово уснуть в тревоге – в ожидании сковывающего мороза. Печальная листва смиренно желтеет и опадает, в стыде своем краснея из-за бессилия – за прежнюю гордость. Могучее солнце вновь посрамлено перед отнюдь не всесильным, ограниченным и зависимым, но упорным, отчаянным и не сдающимся ненастьем. Солнце, как все на свете повидавший старик, все скорби и ужасы людей – смеется над ливнем за его наивность и радуется его юношескому порыву, мечтающим исправить ошибки стариков.
Но этим днем ливень не собирался омыть землю; он уже не столь наивен и не думает, что сможет смыть грязь с круглой земли. Он, словно разозлившись за свою прежнюю глупость, за тщетные свои попытки, стал хлестать землю, ненавидя и презирая ее, усматривая в ней отражение своего упорства. Решил он, что не милостью, так хлыстом можно поправить дела людей. А солнце, спрятавшись за тучами, все смеется, ведь и то было испробовано тысячи и тысячи раз.
Стоя под козырьком подъезда своего дома, Аня, прислушиваясь к неистовому грохоту, весь его гнев принимала на свой счет, будто в ненастье ее и только ее вина, и больше никого. Она виновата, что дождь не желает более вымывать грязь с земли, сделать ее чистой и благородной; она виновата, что он, разочарованный, взялся за хлыст, словно мелочный человек, который зная, что если ничего не изменит, так хотя-бы побьет.
Вопреки и назло Ане, насмехаясь над ней, дождь захлестал землю сильнее, что есть мочи, словно долго копил силы и наконец обрушился, считая свой гнев справедливым. Порывистый ветер яростно подтолкнул Аню, подняв вверх ее небрежно остриженные до плеч и окрашенные в черный цвет волосы, в корнях которых просвечивался ее натуральный – огненно-рыжий. Озлобленно, будто Аня и вправду виновата за все пороки мира, толкнул ее в грудь, обдал сырым ветром ее лицо и забравшись за воротник куртки, насмешливо обнял в ознобе ее плечи.
Аня застегнула молнию до конца, до самого горла, но ворот все равно оставался открытым. На ней была старая, изношенная, темно-зеленная по поясницу куртка с карманами на груди и рукавах. Осенне-весенняя куртка, но в такой ливень едва ли выдержит всепроникающую влагу – слишком тонкая и легко промокаемая, как и ее капюшон, который Аня накинула на голову.
