Николай не сразу узнал Аню. Вся она преобразилась: цвет ее лица, освещенный длинными рыжими волосами, теперь затемнялся какими-то короткими черными прядями, вылезающими из под капюшона, как дождевые червяки; да и брови, до того сливающиеся со светлой кожей Ани, теперь казались какими-то искусственными образованиями, налепленными над ее зелеными глазами.
В этом ее родном городе Аню знают и помнят только как девочку с огненно-рыжими густыми волосами, спускающимися ниже плеч. Аня смотрелась с ними как яркий фитилек, особенно когда на волосы падали лучи солнца: тогда фитилек разгорался неотразимым огоньком, осветлял ее лицо, раскрывая скрытые, по своему красивые черты. Ни у кого больше не было таких волос, а теперь и у самой Ани вместо фитилька черные, невзрачные мокрые пряди, налипшие на капюшон куртки.
Когда Николай понял, что перед ним та самая наглая, с хамским характером девочка, он оторвал от нее безразличный взгляд и вернулся в подсобку. Воскресенскую он по большей части недолюбливал, и ее появление чаще всего вызывало раздражение, которое она провоцировала своим же поведением, взглядом и интонацией в голосе. Правда, иногда было приятно, что в этом вечно пустующем месте порой присутствует живая душа, даже угрюмая и молчаливая. Бывало, что Николай угощал Аню, когда у нее не было денег, но это в редкие дни хорошего настроения.
Аня уже привыкла к этому безразличному ко всему взгляду, который раздражал ее больше, чем раздражала она своим видом самого Соболева. Она громко шмыгнула носом и похлюпала ботинками к своему неизменному столику поодаль от окна, оставляя за собой темные мокрые следы. Ее брови насупились насколько могли насупиться, а лицо приняло надменный наглый вид: к безразличию можно привыкнуть, но смириться с ним невозможно.
Только этот столик и признавался Аней. Она по праву считала его своим, хотя с тем же основанием могла считать своими все столики и стулья этого заведения, потому как Аня единственный посетитель, который заходит сюда именно останавливаясь, а не проходя мимо, взяв с собой стакан кофе. Опять таки, ее стул должен быть повернут так, дабы она могла сидеть именно спиной к стойке, в частности из-за того, чтобы Николай не раздражал ее всем своим существом, ну и конечно не видеть остальных редких посетителей кофейни.
Как реакция на отреченный взгляд Николая преобразила насупленные черты лица Ани в наглые, так и они в свою очередь отразились на ее импульсивном внутреннем состоянии. Сняв с себя свою черную сумку с белой птицей в уголке, Аня швырнула ее на один из стульев, от чего он сдвинувшись с места издал неприятный скрежет трением ножками о пол. Она столь раздраженно, резко содрала с головы капюшон, что брызги от дождя разлетелись в различные стороны до самой стены. Расстегнув молнию куртки, она быстро ее сняла, выворачивая промокшие рукава во внутрь, а потом бросила на спинку другого стула, словно мокрую тряпку. На последний свободный – свой стул, Аня с треском упала, словно у нее только что отнялись ноги. Она действительно очень устала.
Воскресенской хотелось сломать, изрезать, сжечь каждую вещь, которую она видит перед собой, за исключением своей сумки и куртки. Но больше всего ее бы порадовало искривленное в мучениях и судорогах лицо Николая: чтобы оно отражало одну лишь боль за место этого идиотского, застывшего в глазах безразличия; чтобы хотя-бы отразило ее – Ани боль. Какая бы она, Воскресенская, не была, по крайней мере сегодня, сейчас она не заслуживает этого взгляда. Никто не имеет право хотя бы сегодня смотреть на нее так! Она отлично понимает, что во многом заслуживает осуждения: теперь понимает. Но разве она не откупилась от всего когда-то содеянного своими потерями и лишениями? Неужели не понятно, что ее, бедную девочку, еще ведь ребенка, ждет не легкая жизнь, и независимо от того, добьется она своего или нет. Рассчитывать Ане приходится лишь на последующую борьбу с Судьбой, чтобы выиграть послабление своей участи.
Основное, что придавало вес сумки, так это книга, купленная ею здесь в первый день своего посещения. Книгу Аня уже давно прочитала, а взяла с собой только для вида; да и не любила она, когда сумка не чувствуется плечом: она должна быть увесиста, ощутима. К большому огорчению Ани, переплет весь отсырел; затертая обложка старого издания, и без того с десятилетиями потерявшая вид, стала изогнутым ее серым подобием, на которой не прочитать ни имя автора, ни названия произведения. Раскрыв, Аня с горечью поняла, что свою любимую книгу она, похоже, потеряла: листы на ней выгибались маленькими волнами, почернели, кое-где краска потекла; перелистывать их не порвав было невозможно.
