- Не успели отнять. Помирать наши стали, пошли один за одним, участок заполнили. Надо регулярно покойников класть, чтобы земля без дела не стояла. Зазеваешься - отберут участок.
- А я думал - поставил памятник и место застолбил.
- Если заслуги, ну, скажем, воровал много, тогда памятник поставят и могилу сохранят.
- Как в искусстве.
- Что? - спросил Кузнецов и поморщился. Всегда эти Рихтеры что-нибудь ляпнут. Им лишь бы языком молоть.
- Искусство, - сказал Павел, - это такое кладбище, где под чужие памятники свои кости подкладывают.
- Земля все стерпит, - сказал Кузнецов, - пока ее президент продавать не стал. Хотя продаст. Нефть кончится, он и землю продаст.
- Такая земля впрок не пойдет. Как взять то, что берет тебя? Сколько Дупель земли ни купит, а сам больше двух метров не займет.
- Это верно.
- Дупель превратится в полезные ископаемые, и будут из Дупеля добывать нефть. Балабос земли нахапает и сам в эту землю ляжет. А на Балабосе посадят персиковый лес.
- Персики не вырастут, крапива вырастет.
- Это приятно слышать, - сказал Павел. - Сажал Балабос персиковый лес, а из него вырастет крапивная грядка.
- А банкира Щукина, - сказал Кузнецов с особенным удовольствием, - на удобрения пустят. Парень жирный, пригодится.
- Вижу, - сказал Павел, - не любишь ты Щукина.
- Недолюбливаю. Девку одну обидел.
- А она тебе нравится?
- Разговоры у вас, у Рихтеров, пустые. - Кузнецов плюнул. - Обычная девка.
- Ты бы женился.
- Зачем с другим человеком жить? Вдруг болеть станет? Или в нужду впадет. Я защитить не смогу. Лучше одному.
- Люди друг другу помогают, - сказал Павел.
- Ты помогаешь кому?
- Стараюсь.
- Смотрю со стороны - не верится мне что-то.
- На кого ты смотришь?
- На тебя, на мать твою, на стариков твоих. Соломон, старик уже, песок изо всех дыр сыплется, а все мутным глазом на сторону косит. Мне одна женщина рассказывала, он к ней в парке приставал. Ну, скажи - хорошо это? А Татьяна Ивановна как же? Плевать он на жену хотел: так и бегает, кобель драный, язык свесит - и бегает. Думаешь, я слепой? И мать рассказывала. Да и сама она, мать моя, много счастья видала? Только и радости было, что офицера встретила, он ей ребенка заделал - меня то есть - и к другой бабе пошел. Зачем это нужно?
- А любовь? - сказал Павел.
- Какая любовь? - и Кузнецов поддел лопатой землю. - Зачем она?
- Люди должны добро делать.
- Как я стану делать добро, если не знаю, что кому нужно? Одному подай бутылку, а другому землю - отсюда до Урала. Как мне делать им всем добро? Все время разные вещи делать? Откуда мне знать: хорошие это дела или дрянь одна?
- Книжки читай, поумнеешь.
- Везде разное написано. Ты правдивую книжку видел?
- Видел, - сказал Павел, - отец написал.
- Какая книга?
- Про живопись.
- Сам читай. У тебя Лиза на руках, старики полудохлые. Мать на старости лет в девочку играет, за ней смотреть надо. Ты вон себе еще кралю завел - мало тебе забот. Ты со своими зазнобами разберись, а ко мне не приставай. Мне ни жену, ни детей иметь нельзя. Как их кормить-обувать? Я сам старик.
- Какой ты старик.
- Сорок три. Завтра помру, им что, по вокзалам ходить Христа ради? Пол-России так добро ищет. Я умру, сирот не оставлю. В обузу никому не был и на себя лишнего не возьму.
- Как же с людьми тогда жить?
- Не обещать и в долг не брать.
- А если просят?
- А мне дать нечего.
- Счастлив тот, кто может о многих заботиться, - сказал Павел.
- У нас деятель есть на вокзале, шутник большой, - ответил Кузнецов. - Жену кормит, это ладно. Так он еще бабу завел. А у той женщины мать старая, и сестра есть, больная лежит, и ребенок у сестры. Как быть? На пяти работах мужик крутится.
- Наверное, хороший человек
- Дрянь-человек. Сникерс, а не человек. Хочет, чтобы сладко было.
- Он же помогает всем.
- А куда денется? Он помогать не собирался. Он пошутить хотел. Хотел, как во французском кино. Придешь домой - там жена с пирогами. Придешь к любовнице - и там неплохо. Так и ходил бы туда-сюда. Эту пощекочешь, ту почешешь. Красиво! Только мы не в кино. Взял бабу, а у нее мать есть, а у матери печенка болит, да из квартиры выселяют, да зарплата с ноготь, да стиральная машина сломалась, да сестра - стерва, болеет все время. Это тебе не в Париже баб щекотать.
- Он же их не бросает.
- Свое добро и бросить жалко. Другой идет по вокзалу, шесть тюков на себя навесит - идет, кряхтит и по сторонам поглядывает - еще что стырить. Так и Сникерс.
- Ты его пойми.
- Еще не хватало - Сникерса понимать.
- Подожди, - сказал Павел, - полюбишь женщину, и захочешь о ней заботиться.
- Позаботился я об одной, хватит, - сказал Кузнецов. Но как он позаботился об Анжелике, он не рассказал.
А дело было так.
- Уйду я отсюда, - сказала Анжелика. - От Валерки убегу, он меня не найдет. Ты не думай, устроюсь. Рекламу дам. Ага. Мне рассказывали: теперь все прогрессивные девушки так делают. Вся страна прочтет, у меня знаешь сколько клиентов будет.
- Дура, - сказал Кузнецов.
- И дед-гинеколог с двойной спиралью мне не нужен. И без тебя обойдусь. Сама справлюсь.
- Уезжай из Москвы, - сказал Кузнецов.
