- Не в порядке! - заорал барон. - Не в порядке! Спер шестьсот миллионов прохвост! Я его партнером сделал, все казахские активы на него перевел! А он наш холдинг обанкротил!
Тереза фон Майзель несколько расстроилась из-за ягненка. Новая повариха, разумеется, могла и подвести. Хотя рекомендации были отличные. Верь после этого бумажкам. Удручала и потеря шестисот миллионов, но, в сущности, цифры мало что ей говорили. Кажется, шахты в Южной Африке приносят достаточно. Газ и нефть она всегда недолюбливала. Немудрено, что возникли проблемы: дело сомнительное. Что такое газ? Раз - и улетел. Надо быть готовым к ударам судьбы, они прожили столько лет вместе, что выдержат и этот удар. И в крайнем случае, подумала самоотверженная женщина, мы могли бы сдать баварский замок и поселиться у себя на вилле в Тоскане. Или в шале моих родителей на Бодензее. Надо утешить любимого человека. Она сказала сдержанно и спокойно:
- Полагаю, мы могли бы нанять хорошего адвоката. Закон все же существует.
- Какой закон, - сказал ей барон с большой долей сарказма, - где он, твой закон? Сляпали новый концерн - а старые активы в него включили. Вот и весь твой закон. - Барон, разумеется, передергивал факты: Тереза фон Майзель к данному закону имела отношение не прямое. - А новый концерн поделили на акции, расписали по членам правительства. Раздали по десять процентов - русскому президенту, немецкому канцлеру. Хорошо придумали: пока у власти, забрали себе всю промышленность! Уйдут на покой - и промышленность с собой возьмут. Продали страну! - завопил барон. - В карман себе страну положили! На кого я в суд подам: на бундестаг? На российский парламент? А президентом у них вообще американец. Мне в сенат американский, что ли, с жалобой идти?
- Отчего же не обратиться в сенат?
Барон стукнул вилкой по столу, жаркое в тарелке подскочило.
- На что жаловаться? На демократию? На капитализм?
Знакомые Павла прочли ему последние стихи Чирикова - новоявленный поэт был плодовит, причем поражала разнообразность его дарования. Некоторые стихи были пародийными, иные лирическими, а попадались и такие, куда автор подпускал гражданственный пафос. Так происходило оттого, что Чирикову приписывали буквально все, что писали самодеятельные стихоплеты в Москве. Так было и с последними стихами. Павел знал, лучше, чем кто-нибудь другой, что не Чириков эти стихи написал. Он сам их придумал, когда после вернисажа пошел бродить по улицам.
Они сказали: плати, шевелись,
А то не возьмем на бал.
Мне дали счет; исписанный лист
Я пополам порвал.
Вой, как любой, будь в стае - не то
Не сосчитаешь вин.
А я вышел один, там, где никто
Не смеет выйти один.
Они сказали: сильнее горсть,
Держись проезжих дорог,
А я пошел вкось, и, как повелось,
Путь лег, как шрам, поперек.
И мне стало плевать, куда ляжет путь,
Плевать, что сделал не так,
И плевать, что скажет мне кто-нибудь -
Безразлично, друг или враг.
Я не верил в бога, страну, народ,
И даже знал, почему,
И ждать осталось, кто подберет
Под рост тюрьму и суму.
И то, что было мое ремесло,
Сквозь пальцы текло, на авось.
Я хотел быть понят; это прошло,
А желаний других не нашлось.
Художник должен знать, какую именно часть бытия он рисует. Дело не в том, какой предмет он изображает, но в том, какое место в общей конструкции мира занимает данный предмет. Да, Гойя рисует всего лишь натюрморт с рыбами, выброшенными на берег, - но что это за берег, где он расположен? Берег ли это Стикса, или щедрого Средиземного моря?
Некогда художник работал внутри собора и, занимаясь одной из многих деталей, знал, каким образом его труд вписан в целое. Не столь важно, что охватить целое взглядом затруднительно (химеры на соборах невозможно разглядеть, скульптуры спрятаны в темноте порталов, иконы, висящие в алтаре, сливаются в общее золотое пятно), важно то, что это целое властно заявляет о себе и оно внятно разуму. Присутствие огромного замысла наделяет каждую деталь величием и осмысленностью. Зритель может даже не видеть скульптуру в темноте нефа, но он знает, что она там живет. Художник, делавший скульптуру для этого нефа, понимал, что несет равную долю ответственности с архитектором собора. Когда картины Ренессанса сменили иконы - им пришлось принять на себя эту ответственность: ее никто не отменял. Фигуры третьего плана раздавались перспективе с той же щедростью, с какой прятали скульптуры по нефам и нишам собора. Художники Ренессанса писали такие картины, где весь мир умещался в один холст, - создание подобных произведений требовало времени и четкого представления о том, что из себя представляет мир: где именно находится ад, кто и как туда попадает, какова география дольних и горних пространств.
