— Нет, ласковые приходили. Один другого ласковей. Я прямо влюбилась, ага.
— Влюбилась, — сказал Кузнецов зло, — так уходи отсюда, не срамись.
— Не срамись! Ага! А деньги ты будешь отстегивать? Замуж бери, тогда и подумаю.
— Женись на такой, ты изменять станешь.
— Мужу изменять я не стану, — сказала Анжелика, — если он меня удовлетворять будет.
— Как это — удовлетворять?
— А вот так. Я теперь женщина балованная. Попробовала разного.
— А если не будет удовлетворять?
— Тогда стану изменять. Что же я — не человек? У меня к себе уважение есть.
Кузнецов вышел от Анжелики и снова сел на табурет в холле. Послушал, что говорит Валера Пияшев о проблемах окупаемости заведения; дела, судя по всему, шли неважно. Не так, чтобы совсем плохо, но могли бы и лучше идти.
— Интерьер менять? Опять ремонт разводить? Не успеешь заработать, уже давай по новой трать. Карусель, вашу мать! На кафель столько сил угробили, а теперь говорят: не надо кафеля! Несовременно! Вашу мать! Кафель итальянский — несовременно! Что, мореным дубом пол выкладывать?
— И так нормально, — сказал Кузнецов.
— В какой дыре сидели! — гневался Пияшев. — Ты вспомни, в какой халупе работали! — Пияшев поминал двухкомнатную квартиру в доме Рихтеров, где он познакомился с Кузнецовым. — Стыдно было людей звать! Так я помещение пробил в центре, я к префекту ходил! Горбачеву спасибо, Михал Сергеичу, мобильное руководство стало. А теперь говорят — и этого мало!
— Много люди о себе понимают, — сказал Кузнецов.
— Евроремонт, говорят, делай. Чтобы, как в Париже. Я считаю, не в интерьере дело, а в людях. Человек главное, а не кафель. Что кафель? Треснула плитка — и нет кафеля. А человека надолго хватает. Девочки у нас хорошие, это главное. А все равно ходят клиенты плохо.
— Разве плохо?
— Ну, сам считай, сам считай! — и Пияшев с цифрами в руках доказал Кузнецову, что заведение не вырабатывает и половины своих возможностей. Стоим на месте, — сказал Пияшев, — стагнация! Было пошло дело, а вот — встало. Ну, сам виноват. Теперь, когда что случается, я думаю, это мне расплата.
— За что?
— Засудил я одного. Теперь вот казнюсь. Давно дело было, а совесть не отпускает.
— И хорошо засудил? — в таких вещах Кузнецов разбирался.
— На три года.
— Это не срок
— А совесть все равно мучает. Тебе вот бывает стыдно?
— Мне чего стыдиться? — спросил Кузнецов.
— И совесть не мучает?
— Нет.
— А меня прямо жжет. Иногда так скверно делается. Засудил ведь человека.
— В суде работал? — спросил Кузнецов. Не похож был Пияшев на работника суда.
— Зачем в суде. Секретарем парторганизации завода работал. И гэбэшник меня позвал, из первого отдела. Разговор есть, Валера. Надо, говорит, коллектив собрать и на суд идти, выступить всем фронтом против одного деятеля; с нашего завода человек, сторожем работает. Так я ж его не знаю, говорю. По фамилии только: Виктор Маркин. Ну, мне гэбэшник объяснил: иностранцам этот Виктор Маркин на нас клевещет. В группу Сахарова входит, понял?
— Это какого Сахарова, академика? — спросил Кузнецов равнодушно. Кое-что он слышал, но давно.
— Вот именно, что академика. Сахарова, который бомбу придумал, четырежды героя! Ну, я тогда откровенно сказал: а почему же, говорю, Сахаров, такой известный гражданин, наградами отмеченный, а наш с вами враг. Как получилось? Он мне тогда и объяснил: как физик, говорит, он гений, а как политический мыслитель — ноль. Лезет не в свое дело и других втягивает. И Маркина тоже втянул. Я говорю: а что, говорю, Маркин-то натворил? И тут мне гэбэшники говорит: поджигатель войны, втягивает нас в провокации. Пятая, говорит, колонна.
— Какая колонна? — спросил Кузнецов.
— Пятая. Это в том смысле говорится, что, мол, как седьмая спица в колесе. Толку от него нет, а вред приносит. Порочит нашу страну Маркин, врет всякое, разжигает холодную войну. Ну и втягивает нас тем самым в гонку вооружений. Гоним вооружения, а колбасы нет. Колбасы нет, а Маркин с Сахаровым про это донос на Запад пишут. Донос на Запад отправили — значит, опять надо гнать вооружения. Замкнутый круг. Так до колбасы не доберешься. Ну я послушал и пошел народ собирать.
— Собрал?
