— Клавдия — дочь гауляйтера Парижа, генерала Отто фон Абеца. Когда фашисты оккупировали Париж, шестьдесят лет назад, в городе не было фигуры популярнее Абеца. Интеллигенция ходила к нему на поклон: генерал поощрял таланты. Уверена, что современное искусство Франции многим обязано покойному генералу. А какую коллекцию составил генерал! Клавдия показывала вам Шагала? А Сутина? Не всех подряд евреев они сжигали — некоторых выделяли и даже любили. Считают, у Пегги Гугенхайм неплохая коллекция — поверьте, коллекция Абеца много лучше. Но он не француз, и совсем не граф Тулузский — это вы, надеюсь, понимаете. Семья генерала укоренилась в Париже. Там родилась дочь. При желании можете считать Клавдию парижанкой.
— Так он фашист? — ахнул Гузкин, а потом добавил, — они фашисты?
Сара развела полными короткопалыми руками.
— Судите сами, Гриша. Я сделала для вас все, что могла. Любовь заставила меня идти на переговоры с музеем Гугенхайма. Любовь заставила меня, Сару Малатеста, выполнять обязанности секретарши. Я не требую ничего взамен, — халат чуть раздвинулся, приоткрыв прелести Сары, но Гриша не внял сигналу. — Обратите внимание, я ни слова не сказала о вашей так называемой жене. Знаете почему? Потому что мы с ней люди разных культур. Соревнование меж нами невозможно. Полагаю, вы знаете разницу между русской женщиной — той, что вечно ждет, унижается, просит, — и свободной женщиной Запада. Я всегда жила страстями, не играла с жизнью в прятки. Я говорю открыто: выбирайте, Гриша. Думаю, потребуется много таких, как ваша жена, чтобы сделать одну такую женщину, как я, — и живот Сары затрепетал под халатом.
Гриша выходил из гостиницы «Даниэле» в смятенном состоянии. Он шел через жаркую Венецию и не чувствовал жары города, он смотрел на каналы Венеции — и не замечал их красоты. Путь его лежал через мост Академии в квартал Дорсодуро, где рядом с палаццо Пегги Гугенхайм находилась вилла Клавдии — он проделал этот путь точно во сне. Он прошел холл, поднялся по лестнице, вошел в кабинет графини. Вот картина Шагала, вот Брак, вот Дерен. Гриша поглядел на картины и усмехнулся.
— Нет, не гауляйтером, — ответила Грише Клавдия, — гауляйтером Парижа был генерал фон Хольтиц. Отто Абец был германским послом в Париже, вот и все. Он любил Францию, курировал французскую культуру, — графиня Тулузская поискала спички, — Вы не обрежете для меня сигару? Мне известно много примеров, когда внешнее вмешательство спасало культуру, — графиня посмотрела Гузкину в глаза, — Бывает так, что именно завоеватель спасет культуру завоеванной страны. Тем более, что отец не навязывал своего мнения французам, был деликатен. Значит, Сара Малатеста решила меня разоблачить? К сожалению, не могу ответить тем же — рассказывать про Сару безмерно скучно, — сказала Клавдия, раскуривая сигару, — Она не фашистка, она — еврейка из семейства Ротшильдов. Оставляю в стороне вопрос: насколько Ротшильды, Гугенхаймы, Рокфеллеры — евреи, в том смысле, какой вкладываете в это слово вы, Гриша. Коллекция Абеца? Да, не хуже, чем у Пегги Гугенхайм. Шагал, Дерен, Вламинк — у отца был вкус.
— Дерен, Вламинк, — машинально повторил Гузкин.
— Меня всегда удивляло, — сказала Клавдия, — что никто из них не писал антифашистских картин. Немцы опасались, что французское искусство разродится новым Делакруа. Знаете, баррикады, Марианна с голой грудью — то, чего привыкли ждать от их темперамента. Подобного не случилось. Идеологических расхождений не было. Странно, не так ли? Bizarre, как говорим мы, французы.
— Да, — сказал Гриша, — странно.
— Их картины не раздражали отца. Экспрессия фовистов была ему близка. Он обожал французскую живопись, дружил с Дереном; оба любили кальвадос. — Клавдия затянулась сигарой.
— Пикассо написал «Гернику» — сказал Гриша зачем-то.
— Да, Пабло мог себе такое позволить. Был на особом положении. Впрочем, это касалось не нас — картина посвящена Испании. Даже не Испании, но Басконии. Бывали в Басконии?
— Во французской части.
— Биарриц? Чудное место, особенно в мае.
— Я был в апреле, — сказал Гриша, — мне понравилось.
— Большие волны, длинные пляжи, люблю этот край. Мы с вами должны как-нибудь съездить в Биарриц. Остановимся не в центре, снимем дом на побережье. Вы пробовали писать море?
— Я давно хотел написать море.
— Воображаю, как вы это сделаете. С вашим синим цветом.
— Я давно собирался.
— У Дерена есть несколько превосходных холстов с морем. Может быть, у него в семье были рыбаки? Иначе — откуда такое чувство бесконечной синей шири? Хотя моя мать предпочитала вещи Бальтуса. Помните марины Бальтуса сороковых годов? Впрочем, Бальтус писал Средиземное море. Отец был один из первых, кто его открыл.
— Вот как, — сказал Гриша.
— Вы считаете происхождение нашей коллекции бесчестным? Мы аккуратно платили за картины — деньгами. А Пегги брала картины в обмен на жизнь.
— На жизнь? — представления Гриши о добре и зле были поколеблены.
