— Без ложного морализаторства, прошу. Обычное мероприятие, как на демонстрацию сходить. Ты ходил на демонстрации?
— Нет.
— Напрасно, гражданскую позицию надо иметь. Мы в семидесятых что только не демонстрировали. Долой войну в Афганистане! Руки прочь от Праги! Приятно вспомнить. Ничего столь увлекательного обещать не могу — но шампанское приличное.
Труффальдино, человечек с лицом тухлой рыбы, назвал марку:
— Дом Периньон.
— Солидная марка, не везде дадут. Поехали, не пожалеешь. Думаешь, Мерцалова тебе верность хранит? Впрочем, молчу! Как узнать, что такое любовь, если к проституткам не ходил? Скажи ему, Петюнчик, классные девочки?
— Без подделок, — Труффальдино сказал ответственно.
— Бывает, фотографию посмотришь — принцесса, а выходит косолапая девка из Тамбова. Спрашиваешь, принцесса где? А я, говорит, и есть та самая принцесса.
— Там, — сказал Труффальдино, — фальшивок не бывает.
— Банкир Щукин с нами едет. Ураган! Засиделся человек в кабинете — на волю вырвется, не остановишь! Кротова из парламента захватим.
— Неужели правда поедешь в КГБ?
— По-твоему, чекисты — не люди? В белых перчатках хочешь историю делать?
— А оттуда — к проституткам?
— Проститутки вас, гуманистов, путают?
Леонид Голенищев встал у зеркала — привести себя в порядок перед визитами. Сперва он зачесал волосы назад, а бороду распушил — сделался похож на профессора девятнадцатого века; затем бороду развалил надвое, волосы устроил на прямой пробор — и стал напоминать государя императора времен Крымской кампании; кончилось тем, что он преобразовал бороду в аккуратную лопату, волосы же немного растрепал и зачесал набок — приобрел вид Христа с картины Тициана. Оставшись доволен последним преображением, Леонид кивнул Труффальдино — культурные деятели заторопились к лифту.
Они вошли в здание парламента (Кротов ждал их у себя в кабинете, подписывал письмо в поддержку строительства жилого квартала — на месте другого жилого квартала, который целесообразно было сносить) почти одновременно с художником Струевым, которому давал аудиенцию депутат Середавкин. Они разминулись в дверях — Струев отправился в отдел пропусков, а веселая компания, в пропусках не нуждавшаяся, устремилась в кулуары Голенищев, Труффальдино и примкнувший к ним по дороге банкир Щукин с хохотом поднялись по широкой лестнице, приветствуя знакомых депутатов, назначая деловые встречи.
В отличие от веселых друзей, Струев шел в парламент неохотно, исполняя обязательство перед Инночкой, и говорил себе по дороге — в который раз говорил — что отвлекаться на чужие истории больше не будет никогда. Нашелся ходатай за правду, говорил себе Струев. Ну, что, говорил себе Струев, открывая дверь в обитель избранников народа, больше всех мне надо, что ли? Громоздкое здание парламента не понравилось Струеву. Он оскалился на милиционера при входе, сдал паспорт, получил пропуск. Узбекский ковер на лестнице, хрусталь — здесь работают люди солидные, поспешных решений не принимают, никто здесь чужому горю помогать не рвется, да и рассказывать о таковом неловко. Проситель за народ (а именно в такой роли Струев сюда и явился) смотрелся в коридорах парламента чудно — так бы выглядел невежественный любитель искусств, который в современном музее стал бы искать картины. Выспрашивал бы такой недотепа у смотрителя залов: а где, простите, у вас картины висят, ну, такие, знаете, прямоугольники в рамках, на них еще разные предметы нарисованы? И недоуменно глядел бы на такого дурня смотритель современного искусства: ведь вот, перед тобой куча какашек навалена — вот оно, творчество, еще чего надо? Не для того их народ выбирал, подумал циничный Струев про депутатов, чтобы они судьбой народной интересовались, здесь дела поважнее делают. Струев помедлил на лестнице, разглядывая избранников народа: некоторых он знал по газетным фотографиям, большинство были незнакомы. Впрочем, наблюдая, можно было составить типологические черты.
