Они приехали в районный морг, дрянное бетонное здание на краю леса. Струев сунул в цепкую руку медбрата сотню. Выкатили на каталке с кривым колесом тело, откинули серую простыню, предъявили мертвое лицо, искаженное мукой долгого умирания. Черты лица не удалось разгладить даже работникам морга, впрочем, работники морга и не старались. Сестра покойного, заплаканная Оксана, рассказали, что брата наняли для строительства дачи местные бандиты, денег не заплатили, брат пошел объясняться и пропал. Спустя неделю его нашли в придорожной канаве с раной в области живота. Местная милиция определила причиной смерти самоубийство. Ну, не мог он, кричала Оксана, не мог он с собой покончить, он же верующий был. Там все врут, кричала Оксан эти бандиты прокурора купили и следователя. Мне следователь сказал, что от меня водкой пахнет! А я никогда спиртного не пью! Они там дачи с фонтанами строят, а следователю деньги дают в конверте! Они мне вообще сказали, что брат деньги украл, а потом от стыда застрелился. Врут они, у нас в семье чужого никогда не брали! И Оксана плакала. Инночка обнимала подругу, гладила по волосам, говорила ей, что Струев все может, что его уважают в столице, что он не допустит несправедливости.
Струев поглядел на Оксану: красное лицо, жидкие волосы. И брат, наверно, такой же, только пьет вдобавок. С местными ничего не решишь, и что с ними решать? Сами убили — для чего им расследовать? И чего ждут от меня — чем я помогу? И, посмотрев на Оксану, он перевел взгляд на ее мать, мать убитого. Женщина стояла у носилок с телом без слов, без движения. И столько было в ее облике безответности и покорности судьбе, беззащитности перед любым злом, которое ей решили сделать и еще сделают, что черствый Струев не смог на нее долго глядеть. Женщина держалась руками за край каталки и оседала на пол, а Оксана и Инночка поддерживали ее с двух сторон. Женщина не говорила, не плакала, не кричала, только медленно оползала на пол в руках Инночки и Оксаны — и никто не мог ни помочь ей, ни защитить, ни вернуть сына, ни отомстить за него. И так было все устроено в стране, что никому дела не было до того, что с ней случилось. И Струев представил себе убийцу ее сына, сытого провинциального предпринимателя, пьющего кофе на террасе нового финского домика. Вот он сидит свежим утром на террасе, в спортивном костюме, читает новости в газете «Бизнесмен», звякает ложечкой в сахарнице. И никто никогда не потревожит его покой, не спросит с него за смерть мужика, потому что он откупился от властей, потому что жизнь убитого оплачена путевками на Майорку и банками крабов, а жизнь матери убитого не стоит вообще ничего. Зачем мне это, подумал Струев, однако договорился, используя связи Алины, о встрече с российским омбудсменом, ответственным за права человека в стране.
Депутат Середавкин принял Струева в служебном кабинете российского парламента, декорированном известным дизайнером Курицыным — сдержанно, строго, достойно. В простом кожаном кресле сидел хозяин кабинета, прихлебывая чай, посетителю было предложено другое кресло и другая чашка чая — никаких излишеств: все время отдано работе. Депутат Середавкин, ответственный за права человека и свободу совести в стране, движущейся по непростому пути прогресса, оказался сутулым человеком с утиным лицом и беспокойным взглядом.
— Все сошли с ума, — поделился Середавкин хлопотами минувшего дня, — шлют такие бумаги, что за голову схватишься! — и он действительно взялся двумя руками за свою небольшую утиную голову, оставив снаружи только клюв.
— Вам, человеку искусства, бухгалтерия должна быть отвратительна — а мне в этом копаться приходится! Вот, не угодно ли, подбросили дельце! Сын министра обороны сбил на улице старушку. И я должен разбираться в этом, вообразите! Словно я инспектор дорожной полиции! Свидетели показали, что машина шла на скорости сто пятьдесят километров, а старушка переходила дорогу на зеленый свет, вот они, эти показания! — с досадой он махнул рукой в направлении стола, — а вот вам показания дорожной полиции: машина двигалась со скоростью пятьдесят километров в час, а старушка перебегала дорогу на красный свет! Ну, и что прикажете делать? И какое вообще это имеет отношение к правам человека?
— Как я понимаю, — заметил Струев, — свидетели видели, что случилось, а полиция приехала позже.
— Свидетели, — закричал Середавкин, — позвонили по телефону и отказались от показаний! А сами исчезли куда-то — найти не могут! Но бумажки-то, вот они, в протоколе — и куда мне их деть? И находятся такие, — с ненавистью сказал Середавкин, — что буквально в спину подталкивают: давай, разбирайся! Поссорить хотят с министром — покоя мое кресло не дает.
Очевидно, депутат Середавкин имел в виду не то кресло, в котором сидел в настоящий момент, но некое символическое, символизирующее права человека.
