— Надеюсь, что покажет, — сказал Павел, — надеюсь, я сумел его обмануть, и Леонид Голенищев не считает меня опасным. Деду уже не надо притворяться, он старый, скоро умрет. И отцу не надо притворяться — он умер. А я последние годы притворялся. Я притворялся, когда ходил в галереи, когда ходил на выставки, когда спорил об искусстве. Да, я все время врал, все время прятался. Я встречался с художниками — и притворялся, что с ними заодно. Я говорил с твоим новым мужем, делал вид, что мне интересно. Я познакомился с директорами музеев, с министерскими работниками, с критиками, сделал вид, что я их друг. Я все время, каждую минуту, — слышишь, каждую минуту! — знал, что я их обманываю, и скоро обман кончится. Видишь, я работал у них в тылу — научился быть шпионом. Они думают, я перестал их ненавидеть, а я готовил взрыв. Я решил: если у них есть министерство, КГБ, много ловушек и секретов — то и я научусь молчать, пока не наберу достаточно сил. Они думают, что купили меня, — ведь я продаю картины, я научился играть по их правилам. А, думают они, с ним уже все в порядке: он не захочет разрушать то, что его самого корчит. Это нормальная коррупция — так устроено наше общество, надо быть повязанным в общем деле, чем грязнее — тем прочнее связи. Я рассчитал все верно: чтобы меня услышали — я должен стать известным, я должен быть везде принят, я должен играть, как они играют. Конечно, я немного с ними спорил — но не очень упорно. Ровно настолько, чтобы думали, что я — парень с амбициями. Они привыкли к тому, что мне можно позволить немного говорить: страшного не скажу. Просто я говорю чуть более старомодно. Ведь они считают, что это старомодно — говорить понятно, немодно — говорить правду.
Павел взглянул поверх головы матери — на отца. Отец слушал.
— Я не сумасшедший, совсем нет. Наверное, мой дед и сумасшедший, раз он не умеет спрятаться и подготовить удар. Все видят, что он делает, им смешно. Они успели подготовиться, они уже придумали — куда деть его писания. Это пройдет по разряду легкого маразма, задвинут на дальнюю полку. Но я-то — я не сумасшедший, я просто на время спрятался от них. Никто не знает, какой сюрприз я им готовлю. Но такой день придет. Я только тебе открылся; Юлии и тебе. Ты меня не предашь?
И отец, которого Павел все это время видел перед собой, кивнул ему.
— Они расслабились, забыли, как больно бьет искусство. Их так долго искусство не било, что им уже кажется, оно и не умеет этого. Квадратики — умеет, голыми прыгать в фонтане — пожалуйста, а свести с ними, гадами, счеты — это искусству слабо. Они забыли, что искусство ничего не прощает, что искусство всегда судит — и будет судить. Им кажется, если я мечусь между двух женщин, если я стал светский потаскун, если министр Ситный позвал меня на обед, а я пришел, — им кажется: уже все в порядке. Еще один попался — вот что они думают. И Лиза, даже моя Лиза думает — что я принял эту жизнь, что я предал ее ради светской барышни. Но ты, моя мать, ты ведь знаешь, что родила меня не напрасно? Разве ты не знала всегда, когда я приходил к вам с Леонидом, сидел и молчал, — разве ты не знала, что я готовлю взрыв? И разве это не твоя кровь? Ты не примирилась с тем, что твоя жизнь прошла зря, значит, ты понимаешь, что я должен идти до конца. Я спрашиваю тебя — с кем ты будешь в этот день?
И Павел посмотрел на отца — правильно ли он говорит?
— Я пришел сегодня, потому что подходит срок. Я уже не буду старомодным реалистом, который не понимает значения милых квадратиков. Я взорву эту мерзость до основания, до самой последней детали, до самой маленькой неправды. Я назову всякую мелочь, я вспомню всякую подробность. Ты видишь сама, как они все мечутся, они запутались в своей круговой поруке. Твой муж бежит в министерство культуры и в КГБ, потому что не знает: перед кем отчитываться, кто правит бал? Кто сегодня больше занимается культурой, уж не КГБ ли? И кто сегодня больше строчит доносов — не министерство ли культуры? У них все пришло в негодность, они сварили суп, который сами не могут съесть — и сейчас самое время ударить. Скажи, я прав? — спросил он отца. И отец кивнул.
