— Не успели отнять. Помирать наши стали, пошли один за одним, участок заполнили. Надо регулярно покойников класть, чтобы земля без дела не стояла. Зазеваешься — отберут участок.
— А я думал — поставил памятник и место застолбил.
— Если заслуги, ну, скажем, воровал много, тогда памятник поставят и могилу сохранят.
— Как в искусстве.
— Что? — спросил Кузнецов и поморщился. Всегда эти Рихтеры что-нибудь ляпнут. Им лишь бы языком молоть.
— Искусство, — сказал Павел, — это такое кладбище, где под чужие памятники свои кости подкладывают.
— Земля все стерпит, — сказал Кузнецов, — пока ее президент продавать не стал. Хотя продаст. Нефть кончится, он и землю продаст.
— Такая земля впрок не пойдет. Как взять то, что берет тебя? Сколько Дупель земли ни купит, а сам больше двух метров не займет.
— Это верно.
— Дупель превратится в полезные ископаемые, и будут из Дупеля добывать нефть. Балабос земли нахапает и сам в эту землю ляжет. А на Балабосе посадят персиковый лес.
— Персики не вырастут, крапива вырастет.
— Это приятно слышать, — сказал Павел. — Сажал Балабос персиковый лес, а из него вырастет крапивная грядка.
— А банкира Щукина, — сказал Кузнецов с особенным удовольствием, — на удобрения пустят. Парень жирный, пригодится.
— Вижу, — сказал Павел, — не любишь ты Щукина.
— Недолюбливаю. Девку одну обидел.
— А она тебе нравится?
— Разговоры у вас, у Рихтеров, пустые. — Кузнецов плюнул. — Обычная девка.
— Ты бы женился.
— Зачем с другим человеком жить? Вдруг болеть станет? Или в нужду впадет. Я защитить не смогу. Лучше одному.
— Люди друг другу помогают, — сказал Павел.
— Ты помогаешь кому?
— Стараюсь.
— Смотрю со стороны — не верится мне что-то.
— На кого ты смотришь?
— На тебя, на мать твою, на стариков твоих. Соломон, старик уже, песок изо всех дыр сыплется, а все мутным глазом на сторону косит. Мне одна женщина рассказывала, он к ней в парке приставал. Ну, скажи — хорошо это? А Татьяна Ивановна как же? Плевать он на жену хотел: так и бегает, кобель драный, язык свесит — и бегает. Думаешь, я слепой? И мать рассказывала. Да и сама она, мать моя, много счастья видала? Только и радости было, что офицера встретила, он ей ребенка заделал — меня то есть — и к другой бабе пошел. Зачем это нужно?
— А любовь? — сказал Павел.
— Какая любовь? — и Кузнецов поддел лопатой землю. — Зачем она?
— Люди должны добро делать.
— Как я стану делать добро, если не знаю, что кому нужно? Одному подай бутылку, а другому землю — отсюда до Урала. Как мне делать им всем добро? Все время разные вещи делать? Откуда мне знать: хорошие это дела или дрянь одна?
— Книжки читай, поумнеешь.
— Везде разное написано. Ты правдивую книжку видел?
— Видел, — сказал Павел, — отец написал.
— Какая книга?
— Про живопись.
— Сам читай. У тебя Лиза на руках, старики полудохлые. Мать на старости лет в девочку играет, за ней смотреть надо. Ты вон себе еще кралю завел — мало тебе забот. Ты со своими зазнобами разберись, а ко мне не приставай. Мне ни жену, ни детей иметь нельзя. Как их кормить-обувать? Я сам старик.
— Какой ты старик.
— Сорок три. Завтра помру, им что, по вокзалам ходить Христа ради? Пол-России так добро ищет. Я умру, сирот не оставлю. В обузу никому не был и на себя лишнего не возьму.
— Как же с людьми тогда жить?
— Не обещать и в долг не брать.
— А если просят?
— А мне дать нечего.
— Счастлив тот, кто может о многих заботиться, — сказал Павел.
— У нас деятель есть на вокзале, шутник большой, — ответил Кузнецов. — Жену кормит, это ладно. Так он еще бабу завел. А у той женщины мать старая, и сестра есть, больная лежит, и ребенок у сестры. Как быть? На пяти работах мужик крутится.
— Наверное, хороший человек
— Дрянь-человек. Сникерс, а не человек. Хочет, чтобы сладко было.
— Он же помогает всем.
— А куда денется? Он помогать не собирался. Он пошутить хотел. Хотел, как во французском кино. Придешь домой — там жена с пирогами. Придешь к любовнице — и там неплохо. Так и ходил бы туда-сюда. Эту пощекочешь, ту почешешь. Красиво! Только мы не в кино. Взял бабу, а у нее мать есть, а у матери печенка болит, да из квартиры выселяют, да зарплата с ноготь, да стиральная машина сломалась, да сестра — стерва, болеет все время. Это тебе не в Париже баб щекотать.
— Он же их не бросает.
— Свое добро и бросить жалко. Другой идет по вокзалу, шесть тюков на себя навесит — идет, кряхтит и по сторонам поглядывает — еще что стырить. Так и Сникерс.
— Ты его пойми.
— Еще не хватало — Сникерса понимать.
— Подожди, — сказал Павел, — полюбишь женщину, и захочешь о ней заботиться.
— Позаботился я об одной, хватит, — сказал Кузнецов. Но как он позаботился об Анжелике, он не рассказал.
А дело было так.
— Уйду я отсюда, — сказала Анжелика. — От Валерки убегу, он меня не найдет. Ты не думай, устроюсь. Рекламу дам. Ага. Мне рассказывали: теперь все прогрессивные девушки так делают. Вся страна прочтет, у меня знаешь сколько клиентов будет.
— Дура, — сказал Кузнецов.
— И дед-гинеколог с двойной спиралью мне не нужен. И без тебя обойдусь. Сама справлюсь.
— Уезжай из Москвы, — сказал Кузнецов.
