И снова Кузнецов пил: каждый его следующий день был похож на предыдущий, после истории с Анжеликой мало что изменилось. Бутылка водки покупалась с утра, и весь день Кузнецов прихлебывал по глотку — к обеду выпивал всю бутылку. Вечером же пил в случайных компаниях что попало, выпивал много и засыпал. Иные собутыльники Кузнецова давно покинули этот свет: человеку отмерено определенное количество алкоголя, которое можно влить в себя без последствий. Но Кузнецов не умирал, не впадал в сомнамбулическое состояние, не болел, он только худел — до того, что в нем сохранились лишь жилы и кости, — и черты его приобрели еще более пугающий характер. Если приходилось гражданам столкнуться на улице с этим худым злым человеком, они старались поскорее разойтись с ним и не вызвать его раздражения.
Кузнецов вспоминал Анжелику и, напиваясь, предпринимал попытки разыскать. Подъехал он и к дому на Малой Бронной улице, где обитал Кротов, походил у пруда, поговорил с охраной: девушку в белых сапогах не видали? Она с вашим жильцом встречается. Ну, лысенький такой урод, не видали? Что, спросить нельзя? У вас тут секреты? Если видели, скажите, а врать не надо. Никого, разумеется, Кузнецов не обнаружил — лишь вызвал недовольство охранников. Однако те вели себя осмотрительно: никому не хотелось без нужды ссориться с этим несимпатичным человеком.
В один из тусклых осенних дней Кузнецов навестил семейное кладбище. Он приехал с лопатой, вскопал участок, купил у кладбищенских бабок семена неизвестно каких растений, насыпал в землю, затоптал ногой. Сырая осень, мокрые листья — если бы Кузнецов был склонен к меланхолии, он бы мог провести среди могил упоительные часы. Однако он к меланхолии склонен не был — и к тому же одновременно с ним на кладбище оказались и Павел Рихтер, и Семен Струев — уединения не получилось. Кузнецов припас бутылку на случай одинокого сидения у могил — но доставать ее не стал: с интеллигентами разве выпьешь? Впрочем, Струев ему нравился.
— Я тебя помню, — сказал Кузнецов Струеву.
— И я тебя.
— У тебя все в порядке? Помощь не нужна? — Кузнецову захотелось так сказать. Он даже подумал угостить Струева водкой, но удержался.
— Справлюсь, — сказал Струев.
— А то всякое бывает, — сказал Кузнецов, — если что, ты скажи, — и Струев ему улыбнулся, показал желтые клыки.
— И ты мне скажи, если что.
— Ладно, — сказал Кузнецов.
Павел сказал Струеву:
— Вы оказали большое влияние на моего родственника.
— На мальчика? Не хотел его испортить, — сказал Струев.
— Антон рассказывал ваш рецепт смелости.
— Развлек молодого человека.
— После разговора с вами полез драться — сразу с тремя мальчишками.
— Победил? — спросил Струев.
— Нос ему разбили — и все.
— Ну — сказал Струев, — я в этом не виноват. Я сказал, что надо побеждать
— А меня в ученики возьмете? Мне очень нужно победить.
— Нет, — сказал Струев, — вас, Павел, учить не стану. Вы рисуете — и рисуйте себе.
— Надо так нарисовать, чтобы победить.
— Если есть время, можно рисовать. У меня терпенья не хватает.
— Скажи, — спросил Кузнецов, — а ты бы точно на пятерых полез?
— Почему нет, — сказал Струев.
— Трудно, — сказал Кузнецов, подумав, — с пятерыми трудно.
— Это как ударить, — сказал Струев.
— Верно.
Павел отошел в сторону. Ему нужно было постоять около отца, сделать так, чтобы лицо отца возникло перед ним, чтобы отец заговорил. Он попрощался с Кузнецовым и Струевым, сделал вид, что уходит.
— Пойду и я, — сказал Струев, когда Павел отошел.
— Пора, — сказал Кузнецов. — Дела. — Идти было некуда, и расставаться с кривозубым Струевым не хотелось.
— Увидимся, — сказал Струев и протянул руку.
— Здесь, на кладбище, — сказал Кузнецов, — или у моей родни нерусской встретимся. Как тогда.
— Можем и там.
— Слушай, — сказал Кузнецов Струеву, — у меня водка есть. Понимаешь, бутылка оказалась в кармане.
— Понимаю, — сказал Струев.
— Выпьешь со мной?
— Выпью, — сказал Струев, — а не хватит, мы у бабок еще купим.
— Верно, — сказал Кузнецов, — достанем, если надо.
— Обязательно, — сказал Струев.
Художник должен сделать усилие, чтобы не быть посредственностью. Надо принять данное решение твердо и никогда от него не отступать. Быть посредственностью — позорно, так надо сказать себе однажды. Это серьезное решение, отвечай за него.
